Эрнест Хемингуэй
Эрнест Хемингуэй
 
Мой мохито в Бодегите, мой дайкири во Флоредите

Биограифя Эрнеста Хемингуэя - Глава 5

Эрнест Хемингуэй. Биография

В представлении людей «ки-уэстский период» для Эрнеста начался с образа загорелого гиганта, борющегося с огромной рыбой, затем отправляющегося на берег в самый грубый, самый хулиганский бар праздновать улов, возможно останавливаясь где-нибудь, чтобы черкануть письмо в «Эсквайр», используя слова, злобно срывающиеся с уголка рта. Такого на деле никогда не было. И контраст между такой картиной и фактическим положением вещей был поразительным.

Эрнест и Полин вернулись из Европы в начале 1928 года, когда узнали о том, что Полин беременна. Зимняя погода в Арканзасе стояла такая, что было немудрено заболеть. Для того чтобы дать Полин возможность не подвергать риску здоровье, насколько это возможно, они отправились во Флориду, где было море и солнце, приняв решение ехать в самую южную ее часть.

Мчась на желтом «форде» модели А с открытым верхом в южном направлении, они миновали мосты, паромные сообщения, пока не добрались до Ки-Уэст. Этот самый южный город в Соединенных Штатах был настолько удален от остальной части Флориды, что великий бум с недвижимостью и всеобщий кутеж еще не докатились до этих краев. Это был спокойный субтропический город, где самое большое потрясение случилось тридцать лет назад, когда испано-американская война превратила этот город в важный военно-морской порт.

Той весной Эрнест и Полин отдыхали, проводили время на рыбалке и впервые наблюдали болотистые низменности, слегка поросшие травой, и безлюдные отмели. Обстановка способствовала творчеству Эрнеста. Они наслаждались чувством оторванности от всех, кто их знал или проявлял любопытство к их жизни. Но потом почта все-таки нашла их. Они не сообщили семье о своих планах. Письма пересекли Атлантику, были переадресованы и отосланы назад в Штаты, а уж потом нашли Эрнеста в Ки-Уэст. Именно после этого он узнал, что отец с матерью были в Санкт-Петербурге. 10 апреля он направил им телеграмму о том, что только узнал об их пребывании во Флориде из письма, пересланного из Парижа. Он пригласил их провести несколько дней на рыбалке, пояснив, что у него есть автомобиль и рыболовные снасти.

Телеграмма была настолько дружелюбной и открытой, что наши родители немедленно сели на поезд. Они познакомились с Полин, оказавшейся такой замечательной, что они полюбили ее с первых слов общения. Они обменялись фотографиями и сошлись на мысли, что у нас прекрасная семья и каждый в отдельности замечателен.

23 апреля Эрнест написал отцу в Оук-Парк, сообщив, что они с Полин были очень рады встрече с ним, матерью и дядей Биллом. Он сказал, что трудится очень напряженно и думает остаться в Ки-Уэст до полного завершения работы над книгой. У него была удачная рыбалка, где лучшим уловом стали тарпон весом шестьдесят три фунта и барракуда пяти футов длиной. Он поймал небольшую барракуду на искусственную наживку. По его словам, они с Полин питались люцианами и свининой. Той ночью он собирался выйти на ловлю тарпона, а прошлым вечером, почти перед заходом солнца, он поймал десятифунтовую щуку, с которой пришлось изрядно повозиться.

В то время Эрнест спокойно работал над книгой «Прощай, оружие!». Из-за беременности Полин они отправились навестить ее семью в Пигготт, штат Арканзас. Оттуда 1 июня Эрнест написал отцу о том, что старается поскорее завершить поездку и вернуться к работе над книгой. Он сказал, что объем книги уже составил 238 страниц, почти 200 из которых были написаны в Ки-Уэст.

Он сообщил, что за время, проведенное в Ки-Уэст, он поймал пять тарпонов, и самый большой весил семьдесят один, а самый маленький около сорока фунтов. Он также поймал большую солнечную рыбу, около шестидесяти барракуд, трех желтохвостов, несколько скатов и акул.

Он сказал, что выходил к Маркизским островам, в двадцати пяти милях за рифами, и там нашел лучшее место для ловли тарпона, а также подстрелил несколько зуйков, цапель и кроншнепов. Он убеждал отца совершить выход к маркизским рифам. Художник Уалдо Пирс поймал тарпона длиной шесть футов пять дюймов и весом сто пятьдесят фунтов. Ему потребовался один час двадцать минут, чтобы вытащить его из воды, после того как рыба заглотила наживку в канале внутри атолла. Эрнест писал также, что он поймал тарпона весом более шестидесяти фунтов на снасть для ловли окуня, не оборвав и не спутав леску на бобине. Это заняло у него целый час, поскольку рыба двенадцать раз выпрыгивала из воды. Они также поймали на гарпун много акул и скатов.

Эрнест хотел узнать, когда отец планирует поехать на север. Он надеялся, что они вместе смогут поехать на несколько дней в Оук-Парк в течение следующих двух недель, а потом заехать на озеро Уоллун. Рождение ребенка ожидалось 27 июня, и его интересовала хорошая клиника в Петоски, где Полин могла бы родить в хороших условиях. Он спросил о том, кто занимает коттедж Лумиса на Уоллун-Лейк, смогут ли взять с собой няню и готовить там пищу. Если Полин родит в Канзас-Сити, он не знает, как скоро они смогут приехать. Эрнест сознался, что очень скучает по своим родным северным краям.

Своими вопросами о наличии прислуги и условиях в клиниках Эрнест серьезно задел отцовские чувства. Ответ нашего отца был скорый, но тон письма весьма сухой. 4 июня он написал:

«Мой дорогой Эрнест!

Твое письмо из Пигготта от первого июня пришло сегодня утром. Что касается коттеджа Уэйбурна-Лумиса на Уоллуне, то он сейчас принадлежит твоей сестре Марсел-лайн и ее мужу Стерлингу Санфорду. Они купили его два года назад. Продолжая отвечать на твой первый вопрос, хочу заметить, что нам было бы очень приятно видеть тебя в любое время. Сейчас мы еще не знаем, когда сможем приехать в Уиндмер, но, скорее всего, не ранее четвертого июля. Будет гораздо лучше, если твой новый ребенок родится в Канзас-Сити или Сент-Луисе, поскольку клиники в Петоски хороши только для местной «Скорой помощи». Нянь и служанок там найти крайне сложно. Миссис Дилворт и дядя Джордж заняты помощью своим собственным семьям, и у них не все идет гладко. В семье Уэсли и Катарин ранней весной родились близнецы, они чувствуют себя замечательно. К тому же в Мичигане очень запоздалая и холодная весна. Если ты хочешь, чтобы я принимал роды у твоей жены в клинике Оук-Парк, то я буду рад предложить свои услуги.

Прошлым вечером Марселлайн возвратилась в Детройт. Она оставила с нами свою маленькую Кэрол до тех пор, пока она не вернется в Уоллун с нашей Кэрол, с Люсиль Дик, ее новорожденным сыном и ее мужем Уолдоном Эдвардсом. Они займут свой коттедж, пока Марселлайн будет находиться в Европе. Она очень хочет получить адрес Хэдли. Восьмого июня в полночь Марк отправится на пароходе «С.С. Олимпик» из Нью-Йорка, а ты вложи, пожалуйста, в конверт письмо для нее и отошли немедленно, это настоятельная просьба твоей матери. Я поздравляю тебя с замечательным уловом. Жалко, что меня не было с тобой. Когда-нибудь мы вместе порыбачим. Надеюсь провести время вместе с тобой и Лестером этим летом. Пиши мне почаще, да хранит Господь тебя и твоих близких.

С любовью твой отец».

Под своей подписью отец дописал «К. Хемингуэй, М.Д.»

Эрнест решил, что Полин будет лучше в Канзас-Сити. Они благополучно добрались до места, и в конце месяца Полин родила прекрасного сына. 4 июля Эрнест написал нашим родителям, поблагодарив их за письма. Он сказал, что мальчика назвали Патриком, он родился очень большим и сильным. Он был слишком большим и чуть не убил свою мать. Эрнест страшно переживал за Полин, но кесарево сечение было проведено успешно. По его словам, она ужасно страдала, но сейчас ее состояние пришло в норму.

С момента рождения ребенка температура в Канзас-Сити переваливала за девяносто градусов по Фаренгейту в тени. По словам Эрнеста, его предыдущие планы посетить Уоллун шли вразрез с намерениями семьи, и он не видел никакой возможности приехать сейчас. По всей видимости, он осознавал возможность приезда в Оук-Парк до рождения ребенка, но отец, вероятно, был против этого. С таким младенцем они не могли совершать переезды, тем более в летнее время, так что им пришлось бы оставаться на своем месте.

Письмо не было отправлено до 15 июля. После этого он в постскриптуме написал, что Полин напишет, как только сможет, и поблагодарит за прекрасные подарки для Патрика. Ребенок хорошо развивался и уже тогда весил девять фунтов десять унций.

Эрнест поблагодарил отца за присланные газетные вырезки и добавил, что одна, от местного деревенского критика, была просто очаровательна. Он никогда раньше не читал такой коллекции бессмыслицы и испытывал искушение послать автору телеграмму, но решил, что лучше не обращать на это внимания. Он сказал, что все время упорно работал и, несмотря на переживания о здоровье Полин и жару, написал 456 страниц. До завершения книги оставалась еще одна треть. Он собирался взять Полин и Патрика назад в Пигготт и уже там найти место, где его никто не знает, и дописать книгу. Ему, конечно, хотелось бы съездить на Уоллун, но, по его наблюдению, до окончания работы над книгой он был бы таким же приятным компаньоном, как медведь с карбункулами.

Той осенью Эрнест и Полин оставались в Пигготте до начала сезона охоты на перепелов, а потом вместе с Патриком отправились в Ки-Уэст, наслаждаясь воспоминаниями о хорошо проведенном времени там прошлой весной. Книга «Прощай, оружие!» находилась в стадии переписки. Эрнест знал, какое замечательное произведение он создал. Он просто делал все возможное, чтобы получилось еще лучше, и вся его работа была пропитана потом и кровью.

Это время в Оук-Парк было периодом беспокойств для нашего отца. Он основательно прогорел во время бума с недвижимостью во Флориде. Он потерял свои сбережения, инвестированные в землю, которая неожиданно обесценилась. Год назад он успешно сдал государственные медицинские экзамены во Флориде и надеялся переехать туда и не спеша заниматься врачебной практикой. Но этим планам не суждено было сбыться. Все, чем он обладал, стало кучей непогашенных счетов.

Той осенью отец стал подозревать, что у него сахарный диабет. Когда он уже не мог больше оставаться в неведении, он прошел через лабораторные тесты. Я слышал, как на той неделе он говорил с коллегой по телефону, упомянув о достаточной уверенности в наличии «щепотки сахара в крови». Но, как и большинство врачей, он не особо торопился отдать себя в руки другого доктора. Никто не знал почему, но он отказался от всякого лечения. В течение нескольких холодных, дождливых дней поздней осени его дух сильно пошатнулся.

В ту первую неделю декабря Кэрол была занята работой по дому. Три дня я лежал дома в постели с тяжелой простудой. Мать отдавала себя мероприятиям в клубе «Найн-тинт сенчери» и подготовке к Рождеству, до которого оставалось всего три недели. Другие наши сестры были заняты личной жизнью. Утром 6 декабря отец собрал некоторые личные бумаги и сжег их. Затем он снова поднялся наверх, закрыл дверь спальни, достал дедушкин револьвер «смит-и-вессон» и выстрелил себе в голову. Пуля вошла прямо за ухом.

Спустя минуты дом наполнился шумом, полицейскими, родственниками и незнакомыми людьми, снующими здесь и там и говорящими друг с другом, хотя у них не было права здесь находиться. Кэрол позвонили по телефону в школу. Как только она примчалась домой, она сделала самую благоразумную вещь, которую мог сделать каждый. Она предложила связаться по телеграфу с Эрнестом, задействовав его издательство в Нью-Йорке. Сообщение застало Эрнеста в поезде между Нью-Йорком и Арканзасом. Он немедленно сменил направление и прибыл в Чикаго несколько часов спустя.

Когда Эрнест приехал, он взял ситуацию в свои руки, и скоро были сделаны необходимые приготовления к похоронам. Мать пребывала в шоковом состоянии и была способна принимать решения, немного успокоившись, только спустя день. Эрнест перебрался в большую спальню на втором этаже и в полной подавленности следующие несколько дней находился там.

Одной из мыслей, беспокоивших отца, была сумма денег, под которую он написал расписку какому-то родственнику. Сама по себе сумма была небольшой, но задолженность медленно росла, и при его отказе обратиться в агентство по сбору денежных средств его положение должно было казаться более отчаянным, чем было на самом деле. Он был невероятно совестливым человеком, а срок оплаты по расписке приближался. Родственник, взявший расписку, без всякого сочувствия рассуждал о трудных обстоятельствах и о том, что бизнес есть бизнес. В отчаянии отец написал Эрнесту, изложив факты и попросив помощи. Потом он ждал, а под внешним спокойным обликом в этом человеке, готовом прийти на помощь любому в трудный момент, росло невероятное напряжение. Эрнест немедленно ответил, вложив в письмо чек для погашения долга. Когда Эрнест приехал домой, он обнаружил, что письмо пришло. Оно лежало нераспечатанным вместе с другими письмами на покрашенном белой краской столике отца рядом с его кроватью. Оно пришло в дом в то самое утро. Его мог отнести наверх и положить там только человек, которому оно было адресовано. Человек чувствовал себя ошеломленным и зашедшим в тупик, возможно от недостатка инсулина, и уже за пределами тесной связи с реальностью.

Предстоящие похороны отца обещали ситуацию, которой многие из нас хотели бы избежать. Он был старостой в местной церкви и хорошо знал подробности жизни многих прихожан. А в тенденциозных и ханжеских глазах многих местных обывателей он основательно скомпрометировал себя, совершив самоубийство. Даже спустя тридцать лет люди мало что понимали в душевных расстройствах. Как только у Эрнеста появилась возможность, он отвел меня в сторону и обратил мое внимание на некоторые существенные, по его мнению, моменты:

– Я не хочу слышать плач на похоронах. Ты понял меня, малыш? Пусть рыдают другие, бог с ними. Но только не наша семья. Мы здесь для того, чтобы отдать ему должное за прожитую им жизнь, за людей, которых он обучал и которым помогал. И если можешь, то помолись от всего сердца, чтобы помочь его душе пройти чистилище. Здесь вокруг полно дикарей, которым следует стыдиться самих себя. Они думают, что все закончилось, но им, по-видимому, не дано понять, что события развиваются по своим законам. Впервые я хочу высказать свое мнение Марсел-лайн. А сейчас… что там с дедушкиным оружием, тем самым револьвером? Ты не принесешь его мне? Вы вместе с матерью должны сходить в полицию или к шерифу округа. Потребуйте, чтобы его вернули семье как историческую память. Это, конечно, займет время, но ведь ты собираешься остаться здесь. Я не могу этим заниматься, находясь на юге во Флориде. Но именно этот револьвер я хочу получить. Ты можешь оставить себе все остальные. И как его сыновья, мы разделим эти вещи по соглашению. С тобой все в порядке? Тогда договорились. Когда заберешь револьвер, попроси мать переслать его мне. А сейчас запомни, что я сказал насчет похорон.

Я кивнул, и он позволил мне уйти.

Спустя два месяца после похорон матери и мне удалось привести в порядок бумаги отца. В чикагском офисе шерифа в Сити-Холл нам вернули револьвер и барабан от него, изъятые и приобщенные к делу в качестве доказательств. Оружие затем переслали Эрнесту, как он и просил.

До того как Эрнест вернулся назад к Полин и Патрику, он одолжил мне две ранние книги Зайна Грея по ловле рыбы в соленой воде и рассказал о красотах Флориды. Он сказал мне, что если дела в Оук-Парк пойдут совсем плохо, то я всегда смогу приехать к нему, ходить в школу и изучать непохожий на другие штаты район страны. Идея была привлекательной, но я, конечно, не мог принять предложение.

Тогда Эрнест особенно нуждался в хорошем секретаре. А Санни работала ассистентом у дантиста.

– Послушай, малышка, у тебя будет жалованье гораздо больше, чем сейчас. Я хочу, чтобы ты перепечатала начисто большую рукопись. У тебя есть желание?

Скоро Санни переехала в Ки-Уэст. Той зимой она помогала заботиться о Патрике, печатала на машинке, так что у Полин было больше времени для отдыха. Она удостоилась чести первой прочесть книгу «Прощай, оружие!», когда последние листы были извлечены из пишущей машинки.

В Ки-Уэст, где Эрнест с Полин занимались изысканиями, не было никаких постоянно проживающих писателей или художников со времен Джона Джеймса Одубона, остановившегося здесь полвека назад. Во времена Одубона тихий и серый городок был процветающим морским портом, заполненным богатыми грабителями и торговцами спасенным при кораблекрушениях добром, там жили их семьи и слуги. Но в конце 1920-х годов это было практически забытое место.

Сюжет первых книг о рыбной ловле, написанных во Флориде в начале века, был навеян первоначальными интересами Эрнеста в Ки-Уэст. Он и Полин вернулись туда потому, что это было прекрасным и спокойным местом для работы. Жизнь была недорогой, были все условия для отдыха и воспитания детей. Это место сочетало в себе и хорошую погоду, и рыбалку, и купание в море.

Когда они впервые приехали в Ки-Уэст, Эрнест снял квартиру в доме напротив почтового отделения. За следующие четыре года он и Полин сменили по крайней мере три дома. Один из них был в Кончтауне, недалеко от бухты Гаррисон. Два других располагались вблизи Саут-Бич, около мили один от другого. Они жили в разных частях острова, пока, наконец, не обосновались в одном месте.

Место было окончательно определено, когда Эрнест купил старый испанский дом на Уайтхед-стрит, 907, напротив маяка Ки-Уэст, где жил начальник береговой охраны. По словам Полин, у этого дома было будущее. И она организовала уборку, проводку электричества и возведение дополнительной пристройки. Все это со временем превратилось в уютный дом с душевыми, гардеробными, прачечной и рабочей комнатой для Эрнеста на верхнем этаже. Пристройка стояла отдельно от основного дома, но в нее можно было войти по узкому мостику с балкона второго этажа.

В 1929 году у Эрнеста было чем заняться помимо рыбной ловли, завершения работы над книгой и воспитания маленького ребенка. Одним из его развлечений в Ки-Уэст были еженедельные бои. В те дни, когда еще не было телевидения, боксерские матчи нужно было создавать, а не только наблюдать за поединком. В верхней части Уайтхед-стрит была площадка. В старые времена, когда еще процветало производство сигар, она использовалась для петушиных боев. Места для зрителей, сделанные из неокрашенных сосновых досок, полностью окружали арену и еще хорошо сохранились. Помост был достроен. Здесь проводились воскресные ночные бои.

Дрались скорее за честь, нежели за деньги, и входная плата была умеренной. Разрешались только сторонние пари. В городе, подобном Ки-Уэст, все друг друга знали в лицо. Хотя в основном выступали непрофессионалы, были такие, кто наносил удары быстрее, чем остальные. Некоторые боксеры стали намеренно проигрывать, когда ставки на игру были довольно значительными. Отпала необходимость в боевой бдительности. Эрнест по своей природе был одним из таких.

Одной ночью произошел действительно неприятный инцидент. Мало зрителей видели это. Удар был нанесен, и неожиданно парень, бывший первым в тяжелом весе, начал опускаться на колени. Когда он упал, Эрнест вскочил с места. Честные очевидцы говорили, что Эрнест схватил парня, ударившего не по правилам, за ухо. Эрнест низко наклонился и что-то сказал. Практически немедленно аутсайдер выскочил на середину ринга и закричал:

– Я нарушил правила боя! Это моя вина!

После с трибун раздались одобрительные возгласы и аплодисменты. Как говорят в подобных случаях, добро восторжествовало над злом. Так, наверно, подумали местные любители азартных игр, положив в карман ставки, уже почти потерянные для них.

Эрнест довольно быстро вписался в спокойную жизнь Ки-Уэст. Но как любой проницательный зверь, оказавшийся на новом месте, он изучал окружающие территории. Большой Флоридский залив простирался на север, необитаемые рифы растянулись в западном направлении, а за ними находился Драй-Тортугас, окончание изгибающегося барьерного рифа в двухстах милях к западу от Майами.

Первые путешествия начались на катере Бра Сандерса, с большим рокочущим двигателем Палмера и двумя креслами для рыбаков, сделанными из капитанских сидений на кокпите. Годом раньше Эрнест обнаружил, что ловить тарпона лучше всего весной. Через пролив Калда, изгибающийся к северу и востоку по отношению к главному северо-западному каналу, впадающему во Флоридский залив, Эрнест вместе с Полин, а также Чарльз Томпсон с женой Лоррейн и Бра Сандерсом сезон за сезоном выходили ловить на блесну.

Патрика, а потом и Грегори, родившегося в 1931 году, обычно оставляли на попечение няни Ады, заботившейся о них во время их прогулок в детские годы. Полин обычно брала с собой охлажденные бутылки с джином «Джилби», много плодов лайма, сахар и термос с ледяной водой. Затем они садились в свой «форд» и направлялись к пристани.

У Полин, второй жены брата, было замечательное чувство юмора, изящная фигурка, и потом, она была очень спортивной по натуре. Чарльз Томпсон был замечательным другом и спортсменом. Он заведовал на острове скобяной лавкой от предприятия «Томпсон». Оно включало в себя ананасовые плантации, завод по выпуску консервов из черепах, льдохранилище и рыболовецкий промысел на базе нескольких судов. Крупный, хорошо сложенный мужчина с широким лбом и спокойными манерами делового человека, он был самым симпатичным, своим до мозга костей членом компании. Лоррейн Томпсон была искренней и остроумной девушкой из штата Джорджия. Бра Сандерс по виду напоминал моллюска. У него были английские корни, и его семья первоначально обосновалась в Грин-Тартл-Кей на Багамах. Из-за постоянного, в течение многих лет, наблюдения за искрящейся под солнцем поверхностью воды глаза у Бра стали бледные и водянистые. Он был худым и жилистым и в своей жизни не упускал удачи. Никто никогда не сомневался в его скупых и случайных воспоминаниях о своем бурном прошлом.

Эрнест доминировал в этой компании. В те дни он был стройным мужчиной, но его баскские рыболовные рубашки в синюю полоску всегда трещали по швам на его огромном, могучем торсе. Он никогда не продергивал ремень сквозь петли своих брюк цвета хаки. Вместо этого он опоясывался поверх брюк и чуть ниже петель. Как заявила одна шокированная таким видом местная дама: «Он всегда выглядит так, словно только что натянул свои штаны, но в любую секунду готов снять их обратно».

Это был постоянный состав группы, хотя часто примыкали другие друзья, чтобы вместе отправиться на рыбалку. Они ловили рыбу в средней части канала, а также на мелководьях, раскинувшихся вплоть до Бока-Гран-де. Иногда они собирались на открытом круглодонном катере Чарльза Томпсона, прекрасной посудине с низкими бортами и множеством кают, которые Чарльз использовал для хранения черепах во время лова. Катер Бра превратился в исследовательский корабль для продолжительных путешествий. Эрнест говорил мне, что, прокладывая путь по карте, он всегда пытался мысленно запечатлеть и сохранить в памяти все увиденное. Он изучал вокруг все, что возбуждало его любопытство.

Той весной в районе Маркесас-Кис, после изрядного количества джина с лаймом, Уалдо Пирс предложил еще раз побороться с пойманным им тарпоном. Его рыба была выпущена в воду. К счастью для Уалдо, она была уже довольно вялой. На фоне мощных всплесков, криков и шуток борьба Уалдо и тарпона выглядела в духе «кто же кого ловит».

Находясь почти на полпути от Тортугаса, острова Маркесас в те времена еще не были испорчены цивилизацией. Всевозможные обломки кораблекрушения прибивало волной к берегу. Стаи фрегатов, ибисов и пеликанов гнездились на островах, особенно в северной части атолла. Рыбе внутри лагуны было настолько тесно, что барракуда собиралась стаями ближе к поверхности, лениво греясь в чистой воде. Встав ночью на якорь, всю ночь напролет можно было слышать плеск рыбы. И если что-то вдруг потревожило птиц, ты вскакивал спросонья от гама всполошившихся пернатых.

Но настоящее исследование шло в западном направлении. В районе Тортугас, за восемьдесят лет до того как он стал национальным памятником, союзники построили большой форт для использования во время блокады, названный в честь Джефферсона. Доктор Самюэл Мадд находился там в тюрьме за оказание содействия Джону Уилксу Буту в ту ночь, когда был убит президент Линкольн. В те дни никто не охранял пустой форт в Гарден-Ки от охотников за сувенирами. Команды кубинских рыболовецких судов вывезли весь металл, который им удалось найти, и продать его как металлолом или балласт. Те удаленные рифы были настолько оторваны от остального мира, что усмиряли пыл любого человека, особенно если он отчаянно всматривался в горизонт в надежде получить хоть какую-то помощь. Когда у Эрнеста спросили мнение о книге «О реке и времени», он заметил:

– Если бы Вольф провел некоторое время на Тортугасе, он написал бы лучше.

Талантливый, но недисциплинированный писатель из Гранд-Рапидс Джон Херрманн, с которым Эрнест познакомился в Европе, любил уединение и рыбалку. У него был проницательный взгляд, хороший голос и прекрасное чувство юмора. Все это вызывало у людей безмерную симпатию. Как-то они шли в западном направлении, и Эрнест был «вооружен» бутылкой баккарди, а в арсенале Джона был фундадор. Они чувствовали себя в прекрасной форме. Пропустив несколько больших глотков, они начали петь «Вышли как-то мы в сортир…». От этой пародии на великую оперу, с веселыми вариациями на все арии из всех партий, которые они смогли припомнить, катер буквально сотрясался от хохота.

Наступил день в форте Джефферсона, когда двигатель на катере Бра перестал работать. Что-то сломалось, а запасные части можно было достать только в Ки-Уэст. В те времена было разумно брать с собой на борт подвесной двигатель. Тогда ты мог получить помощь в случае необходимости. Смотритель маяка находился на другом рифе. Он посещал маяк каждый месяц, но в Тортугасе каждый должен был заботиться о себе сам. Эти острова называли сухими, так как не было пресной воды. Случалось, что люди гибли от жажды.

В этой экспедиции у Хемингуэя был подвесной мотор марки «Джонсон».

– Вы, парни, возьмите небольшую лодку и отправляйтесь пораньше, до того как поднимется ветер, – напутствовал Эрнест Бра Сандерса и Джона Херрманна, – вы быстренько обернетесь и возвратитесь завтра вечером. Но будьте осторожны, ведь мы зависим от вас.

Как все старенькие двухтактные двигатели, этот тоже не отличался надежностью. Но на эту поездку его хватило.

Более тридцати миль открытого водного пространства разделяло Тортугас и ближайший из островов Маркесас. Но, несмотря на водяные брызги и большое волнение, мотор работал ровно. Когда они достигли с подветренной стороны мелководья в районе Косгроув, Бра сделал пометку в тетради. Остаток пути они прошли за рекордно короткое время.

В Ки-Уэст началось веселье. Чтобы отпраздновать свой удачный переход, Джон и Бра пропустили по бутылочке. Затем они раздобыли запчасти и добавили еще. После всего этого самой разумной мыслью было остаться еще на день. Разве они только что не завершили рекордное по времени путешествие, за шестьдесят миль по морю в открытой лодке? Но похмелье требует стакана. И за первым днем последовали еще несколько дней веселья. В конце концов Джон и Бра вернулись в Тортугас бесстрашные, однако не желающие хвастаться своими подвигами. Все время стояла хорошая погода, и ее нельзя использовать в качестве оправдания. А после трех дней ожидания их возвращения Эрнест просто кипел от злости.

– Вы мерзкие, вульгарные, непристойные, такие и растакие! – Для большего эффекта он выкрикивал слова. – А если бы кто-нибудь заболел или получил рану? Бра легко руководит, но кто-то должен руководить им… Джон, что ты делал все это время?

– Мы всего лишь немного повеселились. Ты знаешь…

Эрнест знал. Джон считал, что то же самое могло произойти, будь Эрнест на его месте. Так что он считал, что после скандала должно наступить взаимопонимание и прощение. Но Эрнест мог быть строгим. И он был таким. С тех пор он и Джон больше не общались. Когда Эрнест кого-то прогонял, он гордился собой за это волевое решение. Если он решал простить, то прощенный, наверно, проводил остаток жизни в признательности за освобождение от Эрнестова варианта Ковентри, настолько сильной была нравственная позиция Эрнеста. За годы наблюдения мне никогда не встречался кто-либо из «прощенных», чей статус в глазах Эрнеста поднимался до прежних высот. Это была психологическая методика, которую он изучил на самом себе.

Это событие заставило Эрнеста почувствовать некоторое разочарование в Тортугасе. Но рыбалка там была по-прежнему прекрасной, а жизнь птиц неподражаемой. Неделями постоянно дул восточный ветер, но сейчас опасность сесть на мель была гораздо меньше из-за двусторонней радиосвязи и большого числа приезжих.

После издания книги «Прощай, оружие!» и как раз перед Великой депрессией 1929 года Эрнест решил, что пришло время перебираться на новые места и осваивать другие территории. Спортивная рыбалка у побережья Кубы вот-вот должна была начаться.

Гавана является одним из самых привлекательных, озорных, загадочных и очаровательных городов мира. Она расположена всего в девяноста милях от маяка Сэнд-Ки на флоридском рифе. Из всех городов, выходящих на Гольфстрим, это был самый большой город в мире. Косяки всевозможных рыб проплывают мимо него. Пища у рыбы может быть от самой скудной до изобильной, но это теплое течение веками было насыщено питательными солями.

Эрнест впервые узнал о прекрасной рыбалке на другой стороне от Джо Рассела. В течение нескольких лет Джо постоянно совершал переходы между Кубой и рифами, перевозя выгодный груз спиртного. Его сила характера была за пределами возможного. Джоз был прототипом Гарри Моргана из произведения «Иметь и не иметь».

Эрнест остановился в баре Джоза на Дюваль-стрит, чтобы пропустить несколько кружек пива и поговорить.

– Эрнест, – начал разговор Джоз однажды вечером, когда они сидели в темном прохладном месте, удаленном от двери заведения, – здесь нет большего удовольствия, чем поймать огромную рыбину.

Он рассказывал о ловцах марлинов, которых часто встречал за много миль от берега на их открытых лодках. По словам Джоза, они занимались ловлей рыбы для продажи, с риском для жизни и в неравной схватке боролись за свое существование. Но им хватало на жизнь, поскольку крупная рыба там действительно водилась.

Для начала Эрнест зафрахтовал тридцатичетырехфутовое рыболовецкое судно Джоза, называвшееся «Анита». Они закинули снасти вдали от Гаваны, используя «Коджимар», а затем «Мариэль» и «Багиа Хонда» для ловли крупной рыбы. Они купили наживку у одного местного моряка и рыбычили по течению, перемещаясь то на восток, то на запад, в зависимости от сообщений местных ловцов, глубины и наличия рыбы.

«Анита» была судном с низкими бортами, как для ловли губок. Ее кабина была меньше межпалубной высоты. С надежным, не особенно быстрым двигателем «Кермат», мощностью сто лошадиных сил, «Анита» с ее низко сидящей кормой никогда не давала больше восьми узлов. Но у нее был прекрасный ход, на палубе была защита от солнца, а на корме достаточно места, чтобы бороться с большой рыбой, сидя на любом кресле. После одного особенного лета ловли марлина в корпусе «Аниты» осталось восемь следов от удара меч-рыбы. Она была создана для настоящих мастеров своего дела, просто прекрасное судно.

В те времена Гавана была очень гостеприимным городом. И хотя она недалеко от Соединенных Штатов, постоянно живущие в ней американцы любили принимать своих соотечественников.

Среди первых друзей Эрнеста были Грант и Джейн Мейсон. Эта дружба пережила большие изменения. После Грант стал местным менеджером компании «Пан Америкэн» в первые годы ее существования. Крупного телосложения, поразительно красивый мужчина, он не упускал удачу, но ему было суждено сделать нечто особенное в своей жизни.

Его жена Джейн была светской красавицей из семей Кендалл и Ли. У нее были большие глаза и прекрасные черты, которые подчеркивались мягко ниспадающими светлыми волосами. Даже Кулидж по прозвищу Безмолвный Кэл не смог удержаться от комментариев, когда впервые увидел ее. По его словам, она была той молодой девушкой, у которой есть все шансы войти в Белый дом.

Мейсоны были на удивление радушной и открытой парой. После общения с высшими слоями светского и дипломатического общества в Вашингтоне у Джейн везде были друзья. Она провела целое лето с нашей сестрой Кэрол, удерживая удочки в перерывах между ловлей, пока Эрнест направлял судно от северного побережья Кубы. Она была просто создана для рыбалки. Ее чувство юмора и спортивная форма были просто непревзойденными.

Джейн любила выпить и умела держаться, что по достоинству ценил Эрнест. Для полного удовольствия они иногда гоняли по стране на ее маленьком спортивном автомобиле импортного производства. В этих поездках было нечто большее, чем обычное управление автомобилем.

Перед обедом они выпивали изрядное количество вина и садились за руль. Смысл в следующем: выигрывал тот водитель, чей пассажир мог ехать долго, не сказав «потише» или «осторожней». У водителя было право съехать с трассы и фактически мчаться по бездорожью. Канавы, изгороди, заборы и колючки были обычной опасностью. К этой же категории относились домашний скот, белые цапли, королевские пальмы и упавшие деревья. Повозки, припаркованные машины или углы домов оценивались в одно очко каждый. Но в них нельзя было врезаться, позволялось только слегка задеть.

Джейн и Эрнест по очереди садились за руль. Игра продолжалась, пока кто-то не просил остановиться. Это была простая детская игра, проводимая в самых суровых условиях, какие только можно было вообразить.

– В отношении моей победы Эрнест всегда оставался джентльменом, – вспоминала Джейн, – но я проиграла столько раз, сколько и выиграла, потому что когда он управлял машиной, то снимал свои очки на случай серьезной аварии. У него была страшная близорукость, и иногда он просто не видел всего, чтобы испугаться, а я приходила в ужас.

Грандиозные вечеринки с возлияниями устраивались на борту сорокашестифутового крейсера фирмы «Мэтьюс» под названием «Пеликан», принадлежавшего Гранту Мейсону, а также в их резиденции в Джаманитасе и баре «Флоридита». Все же ни одна из этих вечеринок не сравнится с народными праздниками, происходившими во время компарсас, больших фестивалей танцев в Гаване во времена Марди Грас. Тогда весь город сходил с ума.

Как-то Эрнест и Грант, в стельку пьяные, прошлись по всем окраинам Гаваны после лучшего в мире бренди из отборного винограда. Та вечеринка продолжалась два дня и перешла в третий.

Эрнест был на Кубе вместе с Джо Расселом и Чарльзом Томпсоном на судне «Анита». Это был незабываемый сезон. Они поймали марлина общим весом около тысячи фунтов за несколько дней рыбалки вдоль побережья. Ни один иностранец не мог заниматься коммерческим ловом рыбы в кубинских водах, но рыбакам-спортсменам позволялось продавать марлинов за символическую сумму. В этом самом походе, когда они ловили рыбу в течение нескольких недель, Эрнест не встречался с Грантом. Потом погода испортилась. Пристав к берегу к западу от Гаваны в Джаманитасе, Эрнест вместе с Джози и Чарльзом решили нанести визит старому доброму Гранту. В Джаманитасе была совершенно убогая гавань. В тот вечер им больше хотелось компании, чем выпивки. Джейн уехала на север, это первое, о чем они узнали. Мрачная погода навеяла на Эрнеста уныние. Грант сыпал шутками, но это не помогало. Это был Грант, летний холостяк на час, практически избегающий старого приятеля по рыбалке. Таково было впечатление Эрнеста.

Надеясь вывести Эрнеста из этого состояния, Грант произнес:

– Эрнест, у меня для тебя припасен сюрприз! Новый способ выпивки под названием «карбюнасьон».

Эрнест подозрительно взглянул на Гранта, но остался сидеть, ссутулившись в своем кресле, пока Грант продолжал:

– Он основан на принципе карбюрации в хороших моторах. Тебе нужно в первую очередь хорошее качество смеси!

– Это из чего же?

– Конечно, из прекрасного коньяка!

– А что, у тебя завалялось еще? – В глазах Эрнеста блеснул интерес.

На той неделе Грант приобрел пять дюжин ящиков на аукционе спасенных вещей с потерпевшей кораблекрушение французской шхуны. Он вытащил пару бутылок, чьи пострадавшие от воды этикетки носили марку легендарного коньяка «Кастильон».

– Набери полный рот, – инструктировал Грант, – но сразу не глотай. Поболтай его во рту полминуты. Держи его. А теперь через нос выдохни весь воздух из легких.

Отлично! Теперь проглоти коньяк. Открой свой рот. Быстро! Вдохни глубоко, как только можешь!

Улыбка признательности медленно озарила лицо Эрнеста.

– Ты понял? – Грант торжествовал. – Она входит в твои легкие мельчайшим туманом. Проникает в твою кровь быстрее и, как карбюратор, дает лучшую топливную смесь для мотора.

Быстро принесли стаканы. Скоро комната наполнилась звуками выдохов, похожих на звуки агонии умирающих морских свиней, за которыми после приема дозы следовали глубокие вздохи удовлетворенности. Чарльз и Джози скоро пришли к выводу, что с них достаточно, и решили возвратиться на судно для ночлега. К тому времени энтузиазм Эрнеста в отношении новой техники поглощения спиртного и восторг Гранта, как учителя, уже не знали границ.

– Почему эти честные рыбаки должны сидеть в баре и греметь костяшками домино, когда они могут насладиться благом человеческим? – с негодованием в голосе спросил Эрнест.

Как пара веселых Санта-Клаусов, согнувшихся от веса ящиков прекрасного коньяка, Эрнест и Грант пошли по улицам Джаманитаса, барабаня в шаткие деревянные двери.

– Многих рыбаков накачали в ту ночь коньяком, – вспоминал Грант, – каждый получатель постигал искусство «карбюнасьон».

Эрнест и Грант распределили три дюжины ящиков между ними. Об их невероятной щедрости рыбаки узнали несколько позже. Грант купил коньяк на аукционе по пять долларов за ящик. Но тот коньяк был из последней партии товара, произведенного преемником винных погребов Кастильона во Франции. Это была редкость. Рыночная цена равнялась сорока долларам за бутылку, а сейчас оставалось меньше дюжины бутылок. Их оценили более двухсот долларов за штуку.

Все же вечеринка Мейсона – Хемингуэя не нанесла им урон. Возможно, суровые рыбаки не испытали истинного восторга от редкого коньяка. Но они были достаточно признательны и никого не винили за чудовищное похмелье. Во время восстаний, вспыхнувших на Кубе через несколько лет, много домов в Джаманитасе было разграблено и сожжено. Что же случилось с домом Гранта Мейсона? Его не тронули. Напротив, местные жители называют его не иначе, как «дом нашего друга, сеньора Мейсона. Именно этот гринго изобрел «карбюнасьон».

Даже спортивная рыбалка не могла постоянно удерживать Эрнеста на Кубе. Поймав сотню-другую марлинов, он съездил в Ки-Уэст, снова посетил Канзас-Сити по случаю рождения своего третьего сына, Грегори Хэнкока Хемингуэя, и охотился на перепелов в штате Арканзас, недалеко от Пигготта, где жили родственники Полин. Осенью он любил охотиться на крупного зверя на ранчо Эл-Бар-Ти в штате Вайоминг.

Осенью 1930 года на западе страны во время охоты на лося открытый «форд» Эрнеста был снесен с дороги встречной машиной. Его машина перевернулась, а правая рука оказалась придавленной верхом ветрового стекла. Был серьезный перелом, и осколки костей торчали наружу. Потом была мучительная поездка в больницу за сорок с лишним миль по разбитой дороге. Эрнест держал свою правую руку крепко зажатой между коленями, а левой оттягивал место перелома, пытаясь не давать острым осколкам дальше раздирать ткани. Тем не менее значительную часть мышцы пришлось удалить. Было очень трудно сложить кости вместе из-за того, что мышцы постоянно вызывали смещение. В конце концов, после десяти попыток их надпилили и скрепили сухожилиями.

Скоро распространилась весть о том, что Эрнест находится в больнице города Биллинга, штат Монтана, и серьезный, начитанный молодой корреспондент решил проявить свою прыть. Его настолько впечатлила правдивость произведения «И восходит солнце», что он был полностью уверен в том, что его автор страдает от потери части или даже всего полового органа. Он решил, что пробил его час рассказать правду и этот шанс нельзя упускать, какой бы бестактной ни была тема. Спустя годы корреспондент поведал мне эту историю, повествуя о том, как Эрнест заставил его заикаться от смущения. Он всетаки задал этот вопрос напрямую. Чуть не лопнув от смеха, Эрнест откинул простыню, продемонстрировав все, чем наградила его природа. Взволнованный корреспондент удалился, а об этом анекдотичном случае быстро разнеслась молва.

Эрнест вернулся в Пигготт осенью 1931 года после рождения Грегори. К тому времени уже была завершена работа над первой киноверсией романа «Прощай, оружие!». Студия настаивала на проведении премьеры показа в Пигготте, который тогда знали как дом Эрнеста. Несомненно, студия рассчитывала на благосклонную публику. Но здесь все закончилось большим разочарованием. Эрнесту не понравились заблаговременные приготовления, когда он узнал о них, и он спокойно отказался присутствовать на первом показе.

В первую неделю премьеры фильма я прибыл в Пигготт поохотиться на перепелок. Приглашение Эрнеста было не из тех, которое можно игнорировать. К нему прилагался чек, более чем достаточный для покрытия расходов на поезд, а еще шесть коробок патронов. И эта неделя была незабываемой.

В первую ночь я спросил о том, какое впечатление на зрителей произвела картина.

– Что тебе сказать, Барон? Сходи сам. И возьми с собой Джинни.

Я пошел с сестрой Полин Вирджинией. После, когда он спросил о том, насколько точно были отражены в фильме события, мы рассказали ему. Я спросил, почему он сам не идет смотреть.

– Не пойду. Смотреть его сейчас плохая примета.

На следующее утро мы плотно позавтракали еще до восхода солнца и посадили собак на заднее сиденье машины. Бамби лежал с температурой и больным горлом, поэтому не мог к нам присоединиться. Мы отправились к ферме нашего друга, до которой было несколько миль пути. Дорога представляла собой сплошную грязь. Когда солнце начало растапливать подмерзшую жижу, машина остальную часть пути шла юзом, поднимая брызги.

После полудня на обратном пути будет еще хуже, – сказал Эрнест, – но к тому моменту мы успеем славно поохотиться, и это немножко поднимет нам настроение.

Я поинтересовался насчет собак, двух пойнтеров, находящихся в дорожных сундуках с приоткрытым верхом, чтобы им было чем дышать.

– Коричневая с белым это уже взрослая сука, – ответил он, – а черно-белый – молодой пес. У него прекрасный нюх, но он все еще любит погоняться за кроликами. Лучше займись его обучением.

Когда достигли дальнего края большого поля, мы вырулили из колеи и выпустили собак. После того как они немного пришли в себя от поездки, собаки рванули вдоль поля. Молодой пес рыскал повсюду.

В тот холодный день начала декабря, направляясь ближе к линии деревьев с уже облетевшей листвой, взрослая собака неожиданно замерла и сделала стойку. Она находилась примерно в тридцати ярдах впереди нас. Эрнест махнул мне рукой, и мы направились по жнивью к собаке.

Мы уже почти приблизились к ней, когда одна большая перепелка, а за ней другая вспорхнули из редкой травы и, распушив хвосты, полетели прочь над низким кустарником вдоль деревьев. Эрнест выстрелил и попал в одну. Он снова нажал на курок, а затем и я. Вторая птица продолжала лететь по кривой, а потом упала вдали в кустах.

– Неудача, братишка! Но одна перепелка у нас уже есть. А сейчас посмотри, что может умное животное.

Он махнул рукой вперед, и собака, сделав большой прыжок с места, начала искать в той стороне, где упала первая птица. Она вернулась через минуту, вся мокрая от быстрого бега по траве и стерне. Ее челюсти осторожно сжимали птицу.

– Хорошая собачка! – Эрнест взял перепелку, оторвал ей голову и бросил рядом на землю, наблюдая, как собака расправляется с ней, пока он убирал добычу. Затем он перезарядил ружье. Он продолжал говорить, пока мы двигались к дальней линии деревьев.

– Я полагаю, по второй птице ты выстрелил чуть ниже. Попробуй взять другое упреждение и всегда продумывай, куда бы ты полетел, если был птицей. Почти всегда они летят к ближайшему укрытию. Ей нет необходимости улетать от тебя. Так что думай как птица, и у тебя будет больше добычи. К тому же охота станет более впечатляющей. Смотри, собака еще что-то почуяла!

Мы продолжили свой путь через поле. К обеду, когда закончили готовить сандвичи, мы успели обойти несколько болот. Мы перелезали через какие-то изгороди, прыгали через большие канавы и добыли четырнадцать птиц. А сандвичи – это просто мечта охотника! Я спросил о том, где ему удалось достать куски мяса такого огромного размера.

– Это лосиный бифштекс с нашей последней охоты на западе.

– Но кто-нибудь мог его порубить?

– Производится только в большом экономичном размере.

Он подмигнул и снова набил полный рот. Хлеб был домашней выпечки, а сандвичи получились из мелковолокнистого мяса толщиной полдюйма и по меньшей мере в фут шириной.

После полудня нам несколько не повезло с молодой собакой. Мы повстречали компанию охотников – троих мужчин. Двое из них были местными жителями. Один нес на плече сумку с добычей. Третий, одетый в чистую куртку, был из города. У него была автоматическая винтовка, но он шел без сумки для дичи. Встреча произошла вскоре после того, как молодая собака эффектно пронеслась мимо, когда мы подстрелили одинокую птицу, упавшую рядом с остальной группой. Затем впереди собаки из низких кустов выскочил американский кролик и помчался прочь по широкой дуге. Собака возвратилась спустя некоторое время с высунутым языком и надеждой на похвалу. Это же была великолепная погоня! Пес просто погнался за кроликом, когда ему надо было сконцентрировать свое внимание на птицах. Когда он прибежал назад, Эрнест нагнулся, схатил его за шкуру на спине и сильно встряхнул.

– Забудь о кроликах… забудь, ты понял меня? Потом он отпустил пса, встал и аккуратно перезарядил ружье.

Другая группа охотников наблюдала за этой сценой. Их собаки находились вдалеке. Очевидно, у них было разрешение охотиться на той же территории, что и мы. Мы были незнакомы, но кивнули друг другу. Один из местных, что был повыше, заговорил:

– У меня как-то была собака, неравнодушная к кроликам. Знаете, как я отучил ее от этого?

– Она из помета этого года. Мы обучаем ее, – ответил Эрнест.

– Моя псина гонялась за кроликами до поры до времени, но потом перестала. Знаете почему?

– Почему же?

– Да всадил в нее с шестидесяти ярдов восьмой номер картечи.

Человек из города начал было хохотать, но осекся. Эрнест только посмотрел на них. Больше мы не разговаривали. Внезапно мы пошли прочь. Я обернулся назад. Они продолжали пристально смотреть нам вслед.

Остальное время после полудня мы охотились на одиночных птиц, разлетевшихся из большой стаи, обнаруженной молодым псом. Вся стая неожиданно вспорхнула вокруг него, когда он в одиночку вышел на место, в то время как более взрослая собака держалась поодаль.

Из разлетевшихся по разным местам птиц мы настреляли еще семь. Эрнест подбил четыре, а я три. Для этого потребовалось много ходить, но молодая собака уже была более сдержанной в своих действиях. Когда перешли на другой конец поля, взрослая сука несколько раз показывала молодому псу, как нужно действовать и куда смотреть, подобно добросовестному посыльному из собачьего банка в момент ограбления.

Мы уже прилично устали и были полны хорошими впечатлениями об удачном дне, когда Эрнест перешел на другую тему разговора.

– Очень трудно объяснить, почему они сделали это, Барон, – сказал он, кивнув в сторону, где мы встретили других охотников, – ты думаешь, что они поступили лучше, но никто не имеет права властвовать над животным и убивать даже с целью наказания. Преследование дичи не что иное, как инстинктивный порыв, и мне будет чертовски приятно, если ты это усвоил, Барон. Чем быстрее ты поймешь это, тем лучше будет результат, как и в других делах. Но эти сукины сыны поступили по-своему…

Он нашел тропинку, и мы пошли назад к автомобилю. Ноги ныли от усталости, царапины от колючек причиняли боль, и добыча была довольно тяжелой. На другом конце большого поля мы заметили собак, намного опередивших нас.

Начало следующего дня выдалось получше. Воздух был холоднее, и земля оставалась замерзшей до десяти часов утра. Тогда мы охотились в районе ферм рядом с большой рекой, и с нами была другая собака. Это был очаровательный рыжий сеттер, выращенный шурином Эрнеста Карлом Пфайффером.

По направлению к Миссисипи простирались затопленные земли, что сделало окруженные водой возвышенности просто бесценными для молодых птиц, появившихся на свет прошлой весной. У этого молодняка еще не было опыта выживания взрослых птиц. Но у них были те же потребности. И из-за своего рвения собираться стаями на вершинах выступающей из воды суши, дамбах и на заросших колючим кустарником островках они становились прекрасной добычей.

– Я пойду по этой канаве, а ты по другой, Барон. Мы встретимся на пересечении. Но присматривай за собакой. Она будет учить тебя в мое отсутствие.

Эрнест ухмыльнулся и пошел прочь. Я знал, что не только собака наблюдает за обстановкой.

Я слышал бабаханье его двустволки, периодически раздававшееся в спокойном воздухе. Большую часть времени стрелял только он. Я стрелял из своей одностволки двадцатого калибра. На второй день охоты то ли птицы летали более спокойно, то ли я стал стрелять лучше. В такой прекрасный день звук моего ружья казался позорным грохотом. Но птицы заманчиво и шумно вспархивали, и каждая падала с приносящей удовлетворение изящностью, а мелкие перышки и пух покачивались от легкого ветерка на поверхности воды.

– Пусть все решения принимает собака. У нее – опыт охоты больше, чем у тебя, – сказал Эрнест, когда мы встретились в боковом ответвлении канавы. Я заметил, что эта собака никогда не оглядывается назад и обычно приходит именно к тому месту, где упала подстреленная птица, будь это даже кустарник. – Я охотился с ней шесть недель, – сказал он, – но тебя она тоже уважает. Потому что ты подстрелил птиц, на которых она тебя вывела, когда ты шел и заставлял их покидать убежище. Продолжай стрелять в том же духе, а когда соберешь добычу, то отдай ей головы.

Он нагнулся и погладил рукой по голове молодого пса. Собака возбужденно посмотрела вверх.

– Ты можешь сразить пулей кого-то совершенно спокойно, даже если он пытается убежать. Или поймать кого-то, когда он всеми силами пытается вырваться. Но ты всего лишь ощутишь старые примитивные чувства. Ты тоже это чувствуешь, не так ли, малыш?

– Да, но не всегда. Иногда я хочу, чтобы они спаслись от меня.

– Но не тогда, когда ты голоден. Но возможно, у меня большая страсть к ловле, нежели к еде. Могу тебе с уверенностью сказать, что лучше это ощущать, чем анализировать.

В тот день мы много говорили. Эрнест рассказал мне о том времени, когда отец взял его на охоту в районе фермы дяди Фрэнка в Карбондейле, штат Иллинойс. Охота прошла замечательно, а отец был поражен способностями Эрнеста.

– Но как-то мне тоже не повезло. – Он рассмеялся.

Он рассказал мне о мальчишке по имени Рэд, поколотившем его после того, как, постреляв голубей около амбара, он нес часть добычи соседу. Он рассказал также, что чуть не застрелил другого охотника из ружья, которое ему доверили нести во время ночной охоты на енотов.

За год до смерти отца он снова взял меня на охоту в район фермы дяди Фрэнка. Но у него были проблемы с лицензиями. Я спросил Эрнеста, почему мне не требуется лицензия в Арканзасе.

– Ты являешься членом семьи. Если ты находишься на своей земле или охотишься на территории, принадлежащей твоим друзьям, никто не задаст тебе никаких вопросов. Они посчитают меня сумасшедшим, если я попытаюсь купить лицензию. В других штатах все по-другому, но здесь такие правила.

Мы поговорили об эпизоде с цаплей, происшедшем в Мичигане. Я упомянул о том, что отец рассказал мне, как плохо он себя чувствовал из-за того, что не был там, рядом с Эрнестом, и не помог ему, когда случилась беда.

– Пусть это будет еще один урок, Барон. Старайся всегда держаться подальше от судов, не важно, будут ли на то причины. Они могут схватить тебя, одурачить, а потом ты окажешься по уши в дерьме. Вот так наши юристы применяют закон.

На третий день мы пробирались по труднопроходимой местности. И хотя она изобиловала колючими зарослями, говорили, что там полно птиц. Несомненно, птицы там были. Вид и звук потревоженной большой стаи, шумно вспорхнувшей в возбуждении, шокировали собак. Их бока мелко дрожали, мои, вероятно, тоже, когда мы стреляли, перезаряжали, запоминали, где упала подстреленная птица и какую надо преследовать. Потом мы шли вперед так быстро, как только могли, чтобы не упускать из виду собак, пока те с шумом рыскали по колючему кустарнику. Нам нужно было знать, где они находятся, когда обнаруживали новую дичь и застывали в стойке. Под одним колючим кустом птицы были настолько крупные, что мы тоже ощутили их запах.

– Ты чувствуешь это, Барон? – Эрнест вдыхал воздух, его глаза смотрели куда-то вдаль.

– Хм. Похоже на запах птиц, но может быть, пахнет сыростью?

– Вот именно. В первый раз ты был ближе к истине. – Он поднял свою голову и закрыл глаза. – Они там!

Он жестом показал направо. Там три собаки собрались вместе у колючего куста, коричневатого от мороза в некоторых местах. Листья под колючками не позволяли увидеть дальше чем на фут.

Когда собаки стали продвигаться ближе, неожиданно страшный шум заставил нас выстрелить навскидку. Мы перезарядили и выстрелили снова, когда большая перепелка с шумом выпорхнула из-под этого невероятного колючего куста.

Затем наступила тишина. Собаки начали рыскать по подлеску, устраивая возню с ранеными птицами и притаскивая убитых к нам. Я пробирался осторожно, налегке и неудачно упал вперед, пытаясь дотянуться до птицы прямо передо мной. Я все-таки достал, сломав несколько колючек, вонзившихся мне в ноги. Эрнест смотрел, наблюдал за собаками, мною и вспоминал, где еще падали птицы. Мы не собирались потерять хотя бы одну, представляя, как их можно окунать в смесь хлебных крошек и яиц, а потом ставить на пропарку в кастрюле. Когда я возвратился с птицей в руке, вспотевший и счастливый оттого, что хотя и с трудом, но все-таки нашел ее и не упустил этого случая, Эрнест сделал глоток из своей плоской серебряной фляжки.

– Ты видел, что одна упала, а собаки ее потеряли? Хорошая была охота, Барон… Я просто ощущаю прилив сил. – Он похлопал себя ниже пояса. – Прекрасное чувство, когда ощущаешь их взлет, стреляешь и смотришь, как они падают.

Он отвернулся. Я видел, как он опрокинул фляжку. Затем он выдохнул, как человек, только что утоливший жажду чем-то более приятным по сравнению с обычной жидкостью. Он молча предложил мне. Запрокинув голову, я отхлебнул, и он убрал фляжку. Какая бы ситуация ни встречалась в нашей жизни, мы всегда оставались братьями.

В тот его визит в Оук-Парк у нас было много времени для обсуждения семейных проблем после смерти отца.

– Как тебе там живется? Ты можешь приехать в Ки-Уэст, если захочешь. Но будет проще, если ты останешься с матерью до тех пор, пока не закончишь колледж. Тогда ты сможешь свободно перебраться туда. И ты многое поймешь в жизни, сделав это по своей инициативе.

Вскоре после смерти отца, когда книга «Прощай, оружие!» дала ощутимый доход, они с Полин создали доверительный денежный фонд. Он внес тридцать тысяч, а Полин двадцать тысяч долларов, так что наша мать могла иметь достаточный доход на всю ее жизнь. Затем эта сумма должна была распределиться между Кэрол и мной по десять тысяч, нашими старшими сестрами Урсулой и Санни по пять, а Полин возвращались ее двадцать.

Наша мать была талантливой и в музыке и в искусстве, но была слишком далека от всех тонкостей управления домами, собственностью и от решения финансовых проблем. Ее доход, даже после создания Эрнестом доверительного фонда, серьезно пострадал во время Великой депрессии, и Эрнест беспокоился об ее существовании.

На станции, когда я как раз собирался сесть на поезд до Оук-Парк, Эрнест повернулся ко мне:

– Ты уверен, что денег хватит на обратный путь?

– Абсолютно, ведь ты дал на всю поездку.

– Лучше иметь запас на всякие непредвиденные обстоятельства.

Он вытащил из кармана рубашки увесистую пачку банкнот и отделил приличную часть. Эта способность испытывать радость от щедрости приносила ему невероятное удовольствие. Он хорошо помнил дни, проведенные в нищете, когда он только начал писать.

Я провел прекрасные каникулы, узнал много нового и проникся еще большим уважением к Эрнесту за его умение охотиться на птиц. Его исправленное очками зрение все равно было не идеальным. Но у него было удивительное чувство того, куда надо нацелить ружье и как быстро надо его вести, чтобы попасть в непростую цель, когда охотишься в низине на перепелок.

За первые четыре года жизни Эрнеста в Ки-Уэст они вместе с Полин каждый год навещали дом Пфайффера в Арканзасе. Они были в Канзас-Сити по случаю рождения каждого из их двоих сыновей и находили время для охоты на крупную дичь на западе страны. Они оставались во Флорида-Кис на время прекрасной зимней погоды, а весной и летом часто выходили на рыбалку.

Макс Перкинс, редактор Эрнеста в издательстве «Скрибнерс», был хорошим компаньоном в рыбной ловле. Но Макс был старше Эрнеста, а последний всегда был недоволен жизнью, когда рядом с ним не было духовного младшего брата. Ему был необходим кто-то, кому он мог что-то показать или чему-то научить. Он нуждался в слепом поклонении. Если младший брат мог продемонстрировать благоговейный трепет, то это существенно улучшало отношения. Я был хорошим младшим братом, когда находился рядом, но это не могло длиться постоянно.

Джейн Мейсон стала другим младшим братом, когда начались летние походы на ловлю марлина в сторону Кубы.

Когда Джейн и Грант усыновили двух мальчиков, Эрнест стал крестный отцом старшему из них, Энтони. Как крестный, он должен был показывать пример, и Эрнест всю жизнь оставался верным своим обязанностям.

В 1932 году Эрнест начал развивать еще одну дружбу, что глубоко повлияло на его творчество, равно как обеспечило его еще одним духовным младшим братом. Он начал общаться с Арнольдом Джингричем. Вопреки мнению, что эти двое были старыми военными приятелями, Арнольд и Эрнест даже не встречались до этого, но они переписывались в течение многих месяцев, когда Арнольд редактировал и готовил основной объем публикаций для «Аппарел артс», прекрасного и внешне привлекательного журнала, издаваемого в Чикаго.

Арнольд был примерно одного возраста с Эрнестом. Он провел свое детство в Мичигане, где его отец был большим мастером резьбы по дереву. А Арнольд полюбил ловлю форели с такой же страстью, как и Эрнест.

К осени 1932 года переписка между этими двумя писателями переросла в теплую дружбу, и они обсуждали идеи, которые могли лечь в основу великих произведений. Тогда Арнольд пообещал выслать Эрнесту полную подборку материалов «Аппарел артс», если Эрнест надпишет ему на память свое произведение «Смерть после полудня» первого издания, о котором он отзывался как о величайшей поэме, когда-либо видевшей свет. Это было интригующее предложение, потому что за несколько лет писательского творчества Эрнеста впервые кто-то реально предложил в некотором роде обмен ценностями вместо того, чтобы предложить писателю сделать просто подарок. В декабре того года Эрнест написал Арнольду, что он с удовольствием надпишет книгу, если тот вышлет ему свои материалы в Ки-Уэст в любое время в течение ближайших трех месяцев, когда он будет уверен, что получит их. Он добавил, что ему будет очень приятно иметь при себе копии журнала Арнольда, и он с надеждой ждет их. Через непродолжительный промежуток времени пришла настолько тяжелая посылка, что служащий почты вспотел, пока выдавал ее мальчику, присланному забрать почту Эрнеста. Когда посылку принесли в дом, она оказалась заполненной журналами «Аппарел артс» весом по три фунта каждый.

– Если бы у нас были деньги, я бы помчался покупать эти кожаные куртки, рекламируемые на иллюстрациях, – сказал он Полин.

Подарок Арнольда положил начало дружбе, продлившейся долгие годы. Благодаря его великодушию я могу воспроизвести многие важные моменты в биографии Эрнеста. В начале 30-х годов Эрнест впервые вышел на народную, нелитературную публику с помощью нового журнала, организованного под редакцией Арнольда. Они впервые встретились во время приезда Эрнеста в Нью-Йорк в середине зимы, куда Арнольд тоже прибыл по делам. За выпивкой они обсуждали рыбалку и писательское творчество, пока Эрнесту не пришлось поторопиться обратно в отель, чтобы успеть упаковать вещи и сесть на поезд.

В конце той весны Эрнест сказал, что за время, прошедшее с момента их встречи, он написал три рассказа и около пятидесяти страниц романа. По его словам, работа шла замечательно, так как погода стояла прекрасная и он хорошо себя чувствовал. За день до этого он завершил работу над длинным рассказом, а сейчас сделал передышку, чтобы лично написать мистеру Джингричу.

Пародия на Уолтера Уинчелла, присланная ему Арнольдом, заставила Эрнеста встать на защиту Уинчелла. По его словам, написавший пародию Пеглер, может быть, и неплохой писатель, но ни на йоту не является журналистом, потому что Уинчелл лучший мастер в написании газетных статей. Эрнест признавал, что Пеглер пишет очень неплохо о спорте, но в этом направлении легко работать. А Уинчеллу приходилось пахать по шесть дней в неделю. И если он решил написать сентиментальную чушь о его семье в не самый лучший период жизни, то тем самым сформировал о себе впечатление на будущее.

Отвечая на комментарии Арнольда об Эзре Паунде, Эрнест высказал надежду на то, что ему удалось прочитать все до последней строчки из написанного Эзрой, а самым лучшим, на его взгляд, произведением является «Кантос», хотя это дело вкуса. Признавая то, что в «Кантос» были использованы некоторые утратившие актуальность шутки и было много другой чепухи, Эрнест отметил божественную поэзию, отличающую это произведение.

Ссылаясь на ежеквартальный план публикаций Арнольда, Эрнест сказал, что у него есть две линии поведения относительно продажи материала. Если публикация была некоммерческой и издавалась ради поддержания переписки, он мог подарить материал или принять незначительный гонорар. Но, высказывая просьбу вернуть рукопись, он часто обнаруживал, что чистосердечный любитель писем уже продал ее кому-то от десяти до ста раз дороже суммы, выплаченной Эрнесту за рассказ или статью. А Эрнесту затем приходилось разрывать брошюру и использовать ее в качестве рукописи, когда приходило время публиковать сборник рассказов. Его второй линией поведения было предъявление всем коммерческим журналам требования выплачивать самую высокую цену, которую они кому-либо платили. Это заставляло их высоко ценить труд человека, а потом они начинали понимать, какой ты прекрасный писатель.

В своем письме Арнольд внес конкретное предложение: Эрнест не должен делать изменений в рукописи, а Арнольд будет выплачивать в виде аванса двести пятьдесят долларов за каждую отдельную статью, которую Эрнест соблаговолит написать. Эрнест ответил, что за последние двенадцать месяцев он несколько раз крайне нуждался в этих самых двухстах пятидесяти долларах. Хотя он знал, что уже мог бы получить неоднократно за свое творчество ту сумму, которую предлагал Арнольд. Что касается рассказов, то, по мнению Эрнеста, те, которые он еще не опубликовал, могли бы спровоцировать конфликт между новым журналом и властями. Кроме того, он хотел придержать некоторые произведения для публикации после смерти на случай оплаты похоронных услуг, поскольку у него не было никакого страхового полиса, кроме своей личной ответственности. И к чему это все приведет? К тому, что двести пятьдесят долларов – прекрасная сумма для карманных расходов, но совершенно несерьезная, чтобы о ней можно было вести переговоры, как выразился Эрнест.

Он сообщил Арнольду о том, что 12 апреля собирается дойти до Кубы на маленькой лодке и пару месяцев половить рыбу вдоль побережья в том случае, если он поедет в Испанию снимать кинофильм. Если не будут решены вопросы с организацией съемок, он будет рыбачить четыре месяца, а потом отправится в Испанию. А если вдруг ему потребуются двести пятьдесят долларов, он все бросит, напишет что-нибудь и телеграфирует Арнольду, если это будет приемлемо. Из Испании он планировал отправиться на озеро Танганьика, а потом в Абиссинию на охоту. Он полагал вернуться к январю.

Арнольд рассказал некоторые подробности о журнале Эрнесту. Он сообщил о том, что журнал приходится издавать ежеквартально, поскольку для этого пока можно обходиться небольшим коллективом сотрудников. Но он надеется превратить его в журнал потребителя, который станет для американских мужчин таким же изданием, как «Вог» для женщин. Он рисовал в своем воображении прекрасных рекламодателей и обратил внимание Эрнеста на то, что, если он даст ему свои размеры, он попытается получить несколько образцов одежды для улицы, которые будут использованы для иллюстраций. И кроме того, они будут прекрасно смотреться на Эрнесте.

В связи с предстоящим отъездом Эрнеста в Африку Арнольд рассчитывал, что Эрнест напишет четыре журнальные статьи в течение следующего года, и обещал одинаковую оплату за каждую, можно даже авансом, если Эрнест пожелает. Он предложил готовить статьи в форме писем. Их легче писать, и они не отнимут много творческого времени у Эрнеста. Затем он задал несколько главных вопросов о самом начале его творчества и был поражен той страстью, с которой Эрнест устремился к литературному творчеству.

Отвечая в начале апреля 1933 года, Эрнест в первую очередь выразил восхищение Арнольду по поводу его письма, а потом энергично перешел к тому, что Арнольд должен быть в полной готовности на случай всевозможных грядущих доходов от рекламодателей журнала. Он сказал, что размер его воротника семнадцать с половиной, он носит куртки сорок четвертого размера, но сорок шестой смотрится на нем даже лучше. Он носит туфли одиннадцатого размера по полноте и брюки тридцать четыре на тридцать четыре. Он сомневается, что они смогут изобразить все эти размеры на фотографии, но если у Арнольда все же есть подобные вещи, то пусть отошлет ему посылку до востребования, а он дает обещание их носить.

На следующий год, когда я увидел его изящно одетым в куртку из оленьей кожи и занимающимся разделкой двух больших рыбин в доке Томпсона, у меня зародились некоторые сомнения относительно его позиции.

– Эй, Стайн! Ты что, планируешь демонстрировать модели одежды?

– Послушай, Барон, – сказал он, – ни слова больше об этом, или ты будешь плавать там, вместе с рыбьими кишками.



 






Реклама

 

При заимствовании материалов с сайта активная ссылка на источник обязательна.
© 2016 "Хемингуэй Эрнест Миллер"