Эрнест Хемингуэй
Эрнест Хемингуэй
 
Мой мохито в Бодегите, мой дайкири во Флоредите

Иметь и не иметь. Глава двадцать вторая

Он не взял велосипеда и пошел пешком. Луна уже взошла, и деревья темнели на фоне неба, и он шел мимо деревянных домов с узкими двориками и запертыми ставнями, сквозь которые пробивался свет; немощеными переулками с двойным рядом домов; кварталами кончей, где все было чинно, надежно упрятано от посторонних взоров – добродетель, неудачи, недоедание, овсяная каша и вареная рыба, предрассудки, порядочность, кровосмесительство, утешения религии; мимо ярко освещенных, с распахнутыми дверьми, кубинских «болито», деревянных лачуг, в которых только и было романтического, что их имена: Чича, Красный домик; мимо церкви из каменных блоков, с треугольными остриями шпилей, безобразно торчавшими в лунном небе; мимо живописной в лунном свете громады монастыря с черным куполом и обширным садом; мимо заправочной станции и ярко освещенной закусочной возле пустыря, где когда-то была миниатюрная площадка для гольфа; по залитой светом главной улице с тремя аптеками, магазином музыкальных инструментов, пятью еврейскими лавками, тремя биллиардными, двумя парикмахерскими, пятью пивными, тремя павильонами с мороженым, пятью скверными и одним хорошим рестораном, двумя газетными киосками, четырьмя лавками подержанных вещей (в одной из них также изготовлялись ключи), фотографией, одним большим домом с конторами внизу и четырьмя зубоврачебными кабинетами в верхних этажах, магазином стандартных цен, отелем на углу и стоянкой такси перед ним; и, обогнув отель, улицей, ведущей к «джунглям», мимо большого некрашеного деревянного дома, из окон которого доносились звуки пианолы и в дверях стояли девушки, а рядом на тротуаре сидел матрос; и потом задворками, мимо кирпичного здания суда с освещенным циферблатом часов, показывавших половину одиннадцатого, мимо тюрьмы, выбеленные стены которой блестели в лунном свете, к подъезду «Поры сирени» в глубине переулка, запруженного автомобилями.

«Пора сирени» была ярко освещена и полна народу, и когда Ричард Гордон вошел, он увидел, что игорный зал переполнен; рулетка вертелась, и маленький шарик звонко пощелкивал о металлические перегородки, рулетка вертелась медленно, шарик жужжал, потом, щелкнув, подпрыгивал и останавливался, и тогда ничего не было слышно, кроме скрипа рулетки и стука фишек. В баре сам хозяин стоял у стойки вместе с двумя барменами и сказал ему:

– Привет, мистер Гордон. Что будете пить?

– Не знаю, – сказал Ричард Гордон.

– Вы плохо выглядите. Что такое? Вы нездоровы?

– Нет.

– Я знаю, что вам приготовить. Такое, что прямо – ух. Пили когда-нибудь испанский абсент – ojen?

– Давайте, – сказал Гордон.

– Выпьете, сразу станет хорошо. Захочется всех кругом поколотить, – сказал хозяин. – Ojen экстра для мистера Гордона.

Не отходя от стойки, Ричард Гордон выпил три экстра, но лучше ему не стало; мутный, сладковатый, отдающий лакрицей напиток никак на него не подействовал.

– Дайте мне что-нибудь другое, – сказал он бармену.

– Что такое? Вам не нравится ojen экстра? – спросил хозяин. – Вам не стало хорошо?

– Нет.

– После ojen экстра надо пить с разбором.

– Дайте мне чистого виски.

Виски согрел его язык и небо, но ничего не изменил в его настроении, и вдруг, глядя на себя в зеркало позади стойки, он понял, что теперь ему никогда не будет легче от вина. То, что произошло, – произошло, и всегда теперь будет с ним, и если он напьется до потери сознания, проснувшись, он все равно почувствует это опять.

Высокий, очень худой молодой человек с редкой порослью светлых волос на подбородке, стоявший у стойки рядом с ним, спросил:

– Скажите, вы не мистер Гордон?

– Да.

– Я Гарольд Спелмэн. Мы, кажется, познакомились на одном вечере в Бруклине.

– Возможно, – сказал Ричард Гордон. – Очень может быть.

– Мне очень понравилась ваша последняя книга, – сказал Спелмэн. – Мне все ваши книги нравятся.

– Очень рад слышать, – сказал Ричард Гордон. – Выпьете чего-нибудь?

– Вместе с вами, – сказал Спелмэн. – Вы пробовали этот ojen?

– Мне он не помог.

– А что с вами?

– Настроение скверное.

– Попробуйте еще.

– Нет. Я возьму чистого виски.

– Знаете, для меня целое событие, что я вас увидел, – сказал Спелмэн. – Вы, наверное, не помните нашу встречу на том вечере?

– Нет. Но, может быть, это был удачный вечер. Удачные вечера обычно не запоминаются, верно ведь?

– Пожалуй, вы правы, – сказал Спелмэн. – Это было у Маргарет Ван-Брунт. Вспоминаете? – спросил он с надеждой в голосе.

– Стараюсь.

– Это я тогда поджег дом, – сказал Спелмэн.

– Не может быть, – сказал Гордон.

– Да, – радостно сказал Спелмэн. – Именно я. Это был самый замечательный вечер из всех, какие я помню.

– Что вы теперь делаете? – спросил Гордон.

– Ничего особенного, – сказал Спелмэн. – Так, живу понемножку. Я уже привык к этому. А вы пишете новую книгу?

– Да. Половину уже написал.

– Превосходно, – сказал Спелмэн. – а о чем?

– Забастовка на текстильной фабрике.

– Великолепно, – сказал Спелмэн. – Ужасно, знаете, люблю социальные темы.

– Что?

– Просто обожаю, – сказал Спелмэн. – Для меня нет ничего лучше. Вы, бесспорно, на голову выше всей писательской братии. Скажите, есть у вас там прекрасная еврейка-агитатор?

– А что? – спросил Ричард Гордон подозрительно.

– Это роль для Сильвии Сидней. Я в нее влюблен. Хотите посмотреть ее фотографию?

– Я видел, – сказал Ричард Гордон.

– Давайте выпьем еще, – радостно сказал Спелмэн. – Подумать только, как это мы с вами встретились. Вы знаете, я ведь счастливчик. Настоящий счастливчик.

– А что? – спросил Ричард Гордон.

– Я сумасшедший, – сказал Спелмэн. – Это просто замечательно. Все равно, что быть влюбленным, только все всегда кончается хорошо.

Ричард Гордон слегка отодвинулся.

– Это вы напрасно, – сказал Спелмэн. – Я не буйный. То есть я очень редко бываю буйный. Давайте выпьем еще.

– Давно это с вами?

– По-моему, всю жизнь, – сказал Спелмэн. – Уверяю вас, это единственная возможность быть счастливым в наше время. Какое мне дело до того, как стоят акции «Дуглас Эйркрафт»? Или Телеграфно-телефонной компании? Меня все это не касается. Я читаю какую-нибудь из ваших книг, или пью, или смотрю на фотографию Сильвии, и я счастлив. Я – как птица. Я даже лучше птицы. Я… – Он помедлил, подыскивая слова, потом сразу заторопился. – Я хорошенький маленький аист, – выпалил он и покраснел. Он пристально глядел на Ричарда Гордона, шевеля губами, и тут рослый молодой блондин отделился от группы, сидевшей в другом конце бара, подошел к нему и положил ему руку на плечо.

– Пойдем, Гарольд, – сказал он. – Нам пора домой.

Спелмэн свирепо посмотрел на Ричарда Гордона.

– Он смеется над аистом, – сказал он. – Он сторонится аиста. Аиста, который кружит в свободном полете…

– Пойдем, Гарольд, – сказал высокий молодой человек.

Спелмэн протянул руку Ричарду Гордону.

– Я не обижаюсь, – сказал он. – Вы хороший писатель. Продолжайте и дальше писать так. Помните, я всегда счастлив. Не давайте сбить себя с толку. До скорого свидания.

Рослый молодой человек обнял его за плечи, и оба они, протиснувшись через толпу, пошли к выходу. Спелмэн оглянулся и подмигнул Ричарду Гордону.

– Славный малый, – сказал хозяин. Он постучал себя по лбу. – Очень образованный. Заучился, должно быть. Любит бить посуду. Но он это не со зла. Платит за все, что разобьет.

– Он часто бывает здесь?

– Каждый вечер. Как он вам сказал, кто он? Лебедь?

– Аист.

– Вчера он был лошадь. С крыльями. Как та лошадь, что на бутылках «Белого коня», только с крыльями. А все-таки малый славный. Денег много. У него в голове неладно. Родные и держат его здесь под присмотром. Он мне все хвалил ваши книги, мистер Гордон. Чего вам налить? За счет заведения.

– Виски, – сказал Ричард Гордон. Он увидел, что к нему подходит шериф. Шериф был необыкновенно высокий, похожий на мертвеца и очень любезный человек. Ричард Гордон уже видел его сегодня, на вечере у Брэдли, и разговаривал с ним об ограблении банка.

– Мистер Гордон, – сказал шериф, – если вы ничем не заняты, поедемте потом со мной. Береговая охрана ведет из пролива лодку Гарри Моргана. Его заметил танкер недалеко от Матакумбе. Захватили всю банду.

– Что вы говорите? – сказал Ричард Гордон. – Всех захватили?

– В телеграмме говорится, что все они убиты, только один жив еще.

– Неизвестно, кто?

– Нет, об этом ничего не сказано. Что там произошло, один бог знает.

– Деньги при них?

– Никто не знает. Но, должно быть, все там, на лодке, раз они не добрались до Кубы.

– Когда они будут здесь?

– О, часа через два-три, не раньше.

– Куда приведут лодку?

– Вероятно, в Военный порт. На причал береговой охраны.

– Где мы с вами встретимся?

– Я заеду за вами сюда.

– Лучше к Фредди. Я здесь столько не высижу.

– У Фредди сегодня не особенно приятно. Там полно ветеранов войны с общественных работ на островах. Они всегда страшно буянят.

– Пойду взгляну, что там делается, – сказал Ричард Гордон. – У меня сегодня настроение неважное.

– Что ж, только держитесь в стороне, – сказал шериф. – Хотите, я вас туда подвезу?

– Спасибо.

Они протолкались через толпу, и Ричард Гордон сел в машину рядом с шерифом.

– Как вы думаете, что произошло на лодке Моргана? – спросил он.

– Один бог знает, – ответил шериф. – Во всяком случае, что-то страшное.

– Точнее ничего не известно?

– Ровно ничего, – сказал шериф. – Ну, вот, пожалуйета, полюбуйтесь.

Они поравнялись с ярко освещенной витриной, Фредди сразу увидели, что бар битком набит. Люди, одетые в дунгари1, одни с непокрытой головой, другие в кепках, старых военных фуражках или картонных шлемах, в три ряда толпились у стойки, патефон с усилителем играл «Остров Капри». В ту минуту, как шериф затормозил, из открытой двери с грохотом вылетел человек, а за ним другой. Они упали и, сцепившись, катались по тротуару, и тот, который был сверху, держал нижнего обеими руками за волосы и с глухим отвратительным стуком ударял его головой об асфальт. В баре никто даже не обернулся.

Шериф вышел из машины и схватил за плечи того, который был сверху.

– Брось сейчас же, – сказал он. – Вставай. Тот выпрямился и посмотрел на шерифа.

– Какого черта вы лезете не в свое дело? Второй, – волосы у него были в крови, кровь лилась из уха и размазывалась по веснушчатой щеке, тоже накинулся на шерифа.

– Что вы пристали к моему приятелю? – сказал он хрипло. – Чего вам надо? Думаете, я не могу вытерпеть?

– Ты все можешь вытерпеть, Джой, – сказал тот, который колотил его. Затем шерифу: – Слушайте, не найдется у вас доллара взаймы?

– Нет, – сказал шериф.

– Ну так убирайтесь к черту. – Он повернулся к Ричарду Гордону. – А вы что скажете, приятель?

– Могу угостить вас, – сказал Гордон.

– Пошли, – сказал ветеран и подхватил Гордона под руку.

– Я скоро заеду, – сказал шериф.

– Хорошо. Я буду ждать вас.

Когда они стали протискиваться к стойке, первый ветеран, рыжий, веснушчатый человек с окровавленным ухом и щекой, схватил Гордона за локоть.

– А, старый друг.

– Он молодчина, – сказал второй ветеран. – Он все может вытерпеть.

– Я все могу вытерпеть, – сказал окровавленный. – Этим-то я им и утер нос.

– А сдачи дать не можешь, – сказал еще кто-то. – И перестань толкаться.

– Пустите нас, – сказал окровавленный. – Пустите меня и моего старого друга. – Он шепнул Ричарду Гордону на ухо: – Я и не хочу давать сдачи. Я ведь могу вытерпеть, понимаете?

– Слушайте, – сказал второй ветеран, когда они наконец добрались до залитой пивом стойки. – Вы бы на него посмотрели сегодня днем, у комиссара Пятого лагеря. Я его повалил и колотил по голове бутылкой. Прямо дробь отбивал, как на барабане. Ручаюсь, я стукнул его раз пятнадцать.

– Больше, – сказал окровавленный.

– А ему хоть бы что.

– Я все могу вытерпеть, – сказал первый. Он шепнул Ричарду Гордону на ухо: – Это мой секрет.

Ричард Гордон передал им два стакана пива, которые нацедил и подвинул к нему толстый негр-бармен в белой куртке.

– Что за секрет? – спросил он.

– У меня, – сказал окровавленный. – Мой секрет.

– У него есть секрет, – сказал второй ветеран. – Он не врет.

– Хотите, скажу, – сказал окровавленный на ухо Ричарду Гордону. Гордон кивнул.

– Мне не больно. Второй кивнул:

– Скажи ему всю правду.

Рыжий приложил свои окровавленные губы почти к самому уху Гордона.

– Иногда мне даже приятно, – сказал он. – Что вы на это скажете?

Рядом с Гордоном стоял высокий, худой человек, со шрамом на щеке от глаз до подбородка. Он посмотрел на рыжего и усмехнулся.

– Сначала это был спорт, – сказал он. – Потом перешло в удовольствие. Если б меня могло от чего-нибудь стошнить, меня бы от тебя стошнило, Рыжий.

– Очень тебя легко тошнит, – сказал первый ветеран. – Ты в какой части служил?

– Тебе до этого дела нет, забулдыга несчастный, – сказал высокий человек.

– Стакан пива? – предложил Ричард Гордон высокому.

– Спасибо, – сказал тот. – У меня есть.

– Про нас не забывайте, – сказал один из тех двоих, что вошли вместе с Гордоном.

– Еще три пива, – сказал Ричард Гордон, и негр нацедил пива и подтолкнул к нему стаканы. У стойки было так тесно, что рук не разведешь, и Гордон оказался притиснутым к высокому ветерану.

– Вы что, с парохода? – спросил высокий.

– Нет, я здесь живу. А вы – с островов?

– Мы сегодня приехали с Тортугас, – сказал высокий. – Мы там подняли такой шум, что нас побоялись держать там.

– Он красный, – сказал первый ветеран.

– Ты бы тоже был красным, если б имел голову на плечах, – сказал высокий. – Они загнали нас туда, чтобы от нас избавиться, но мы подняли слишком большой шум. – Он улыбнулся Ричарду Гордону.

– А ну дай ему, – заорал кто-то, и Ричард Гордон увидел, как совсем близко от него поднялся кулак и ударил кого-то по лицу. Двое людей схватили того, которого ударили, и оттащили его от стойки. Когда они выбрались на свободное место, один снова изо всех сил ударил его по лицу, а другой ударил его в живот. Он упал на цементный пол и закрыл голову руками, и первый пнул его в спину. Все это время он не издал ни звука. Первый рывком поднял его на ноги и подтолкнул к стене.

– Вразумить надо сукиного сына, – сказал он, и, когда тот, весь побелев, прижался к стене, второй стал в позицию, слегка согнув колени, размахнулся правым кулаком чуть не до самого пола и хватил человека у стены по щеке. Тот упал на колени, потом медленно свалился на бок, на полу вокруг его головы образовалась лужица крови. Они оставили его там и вернулись к стойке.

– Вот это удар, – сказал первый.

– Этот сукин сын, как приедет в город, всю свою получку положит на книжку, а потом приходит сюда поживиться на чужой счет, – сказал второй. – Это уже второй раз я его вразумляю.

– На этот раз ты его крепко вразумил.

– Когда я его ударил, челюсть у него подалась, точно мешок с орехами, – с довольным видом сказал второй. Избитый лежал у стены, и никто не обращал на него внимания.

– А если б ты меня так хватил, мне хоть бы что, – сказал рыжий ветеран.

– Закройся, трепло, – сказал вразумитель. – У тебя сифон.

– Вот и врешь.

– Мне на таких, как ты, и смотреть противно, – сказал вразумитель. – Стану я себе зря руки отбивать.

– Вот именно, что зря отобьешь, – сказал Рыжий. – Послушайте, приятель, – сказал он Ричарду Гордону, – может, повторим?

– Славный народ, а? – сказал высокий. – Война очищает и облагораживает человека. Вопрос вот в чем: только такие, как мы, годятся в солдаты, или же это служба нас сделала такими?

– Я не знаю, – сказал Ричард Гордон.

– Готов поручиться, что вы здесь не найдете и трех запасных, – сказал высокий. – Это все отборный народ. Самые сливки подонков; те самые, с которыми Веллингтон победил при Ватерлоо. Что ж, мистер Гувер прогнал нас с Антикости, а мистер Рузвельт сплавил сюда, чтоб избавиться от нас. В лагере все устроено для того, чтоб вызвать эпидемию, но бедняги, как назло, не хотят умирать. Некоторых отвезли на Тортугас, но там теперь местность стала здоровее. И потом, мы не захотели там оставаться. Так что пришлось нас привезти обратно, сюда. Что они теперь выдумают? Надо же им как-нибудь от нас избавиться. Разве вы этого не понимаете?

– Почему?

– Потому что мы – отпетые, – сказал высокий. – Нам нечего терять. Мы дошли до точки. Мы хуже той голытьбы, с которой имел дело Спартак. И с нами многого не сделаешь, потому что нас столько били, что теперь единственное наше утешение – алкоголь и единственная гордость – уменье все вытерпеть. Но не все мы такие. Кое-кто из нас сумеет и сдачи дать.

– Много в лагере коммунистов?

– Человек сорок, не больше, – сказал высокий. – На две тысячи. Чтоб быть коммунистом, нужны дисциплина и воздержание; пьянчуга не может быть коммунистом.

– Не слушайте вы его, – сказал рыжий ветеран. – Он просто красный, ну его к черту.

У другого конца стойки один ветеран заспорил с Фредди из-за счета.

– Вот столько ты выпил, – сказал Фредди. Ричард Гордон посмотрел на ветерана. Он был сильно пьян, глаза у него налились кровью, и он явно лез на скандал.

– Врешь, – сказал он Фредди.

– Восемьдесят пять центов, – сказал ему Фредди.

– Смотрите, что сейчас будет, – сказал Рыжий. Фредди положил обе руки на стойку. Он не сводил с ветерана глаз.

– Врешь, – сказал ветеран и схватился за пивной стакан. Как только его пальцы сомкнулись вокруг стакана, правая рука Фредди описала над стойкой полукруг и обрушила на голову ветерана тяжелую солонку, обмотанную посудным полотенцем.

– Чисто сделано? – сказал рыжий ветеран. – Красиво сделано?

– Вы бы посмотрели, как он орудует спиленным кием, – сказал второй.

Два ветерана, стоявшие там, где свалился зашибленный солонкой, сердито оглянулись на Фредди.

– Это еще что?

– Успокойтесь, – сказал Фредди. – Ну-ка, по одной за счет заведения. Эй, Уоллэйс, – сказал он, – прислони-ка этого к стенке.

– Чисто сделано? – спросил рыжий ветеран Ричарда Гордона. – Не придерешься?

Широкоплечий детина выволок зашибленного солонкой из толпы. Он поставил его на ноги, и тот взглянул на него невидящими глазами.

– Выкатывайся, – сказал он ему. – Пойди, проветрись. – У стены сидел, держась обеими руками за голову, тот, которого вразумили раньше. Широкоплечий молодой человек подошел к нему.

– Ты тоже выкатывайся, – сказал он ему. – С тобой тут вечно истории.

– У меня челюсть сломана, – хрипло сказал тот. Изо рта у него шла кровь и стекала по подбородку.

– Скажи еще спасибо, что ты жив после такого удара, – сказал плечистый молодой человек. – Ну, выкатывайся.

– У меня челюсть сломана, – тупо повторил тот. – Они сломали мне челюсть.

– Выкатывайся, тебе говорят! – сказал молодой человек. – С тобой вечно истории.

Он помог человеку со сломанной челюстью встать на ноги, и тот нетвердыми шагами вышел на улицу.

– Помню, раз выдался вечер, так тут у стенки лежало штук двенадцать, – сказал рыжий ветеран. – А как-то поутру я видел, как этот толстопузый оттирал тут пол шваброй. Видел я, как ты шваброй оттирал пол? – спросил он толстого негра-бармена.

– Да, сэр, – сказал бармен. – Много раз. Да, сэр. Но вы никогда не видели, чтобы я бил кого-нибудь.

– Говорил я вам? – сказал рыжий ветеран. – Шваброй.

– Похоже, что и сегодня вечер будет не хуже, – сказал второй ветеран.

– Послушайте, приятель (Ричарду Гордону), может, повторим еще раз?

Ричард Гордон чувствовал, что пьянеет. Его лицо в зеркале позади стойки уже начало казаться ему чужим.

– Как вас зовут? – спросил он высокого коммуниста.

– Джеке, – сказал высокий. – Нельсон Джеке.

– Где вы жили до того, как попали сюда?

– О, везде, – сказал тот. – В Мексике, на Кубе, в Южной Америке, везде.

– Завидую вам, – сказал Ричард Гордон.

– Почему вы мне завидуете? Почему вы не работаете?

– Я написал три книги, – сказал Ричард Гордон. – Сейчас пишу четвертую, о Гастонской стачке.

– Это хорошо, – сказал высокий. – Отлично. Как, вы сказали, ваша фамилия?

– Ричард Гордон.

– А! – сказал высокий.

– Что это значит, «а!»?

– Ничего, – сказал высокий.

– Вы читали мои книги? – спросил Ричард Гордон.

– Да.

– Они вам не понравились?

– Нет, – сказал высокий.

– Почему?

– Не хочется говорить.

– Скажите.

– По-моему, все они – дерьмо, – сказал высокий и отвернулся.

– Сегодня, кажется, мой вечер, – сказал Ричард Гордон, – мой бенефис. Вы что будете пить? – спросил он рыжего ветерана. – У меня еще осталось два доллара.

– Пиво, – сказал Рыжий. – Слушайте, я ваш друг. По-моему, ваши книги – отличные книги. К черту этого паршивого красного.

– Нет ли у вас с собой какой-нибудь книжки? – спросил второй ветеран. – Я бы охотно почитал вашу книжку. Вы никогда не печатались в «Западных рассказах» или «Героях войны»? Я этих «Героев войны» готов читать хоть каждый день.

– Что это за птица, этот высокий? – спросил Ричард Гордон.

– Я же говорю, он просто паршивый красный, – сказал второй ветеран. – Лагерь кишит такими. Мы бы их выставили, но я же говорю, у нас там народ чаще всего не помнит.

– Чего не помнит? – спросил Ричард Гордон.

– Ничего не помнит, – сказал второй.

– Вы меня видите? – спросил Рыжий.

– Да, – сказал Ричард Гордон.

– Вы бы поверили, что у меня самая славная женка на свете?

– Отчего же.

– Да, представьте себе, – сказал Рыжий. – И до чего же эта девчонка в меня влюблена. Она у меня прямо как рабыня. «Налей-ка мне еще чашку кофе», – говорю я. «Сейчас, папочка», – говорит. И чашкa уже на столе. И так во всем. Она от меня без ума. Всякая моя прихоть для нее закон.

– А ты скажи, где она? – спросил второй ветеран.

– Вот то-то и есть, – сказал Рыжий. – То-то и есть, приятель. Где она?

– Он не знает, где она, – сказал второй ветеран.

– Мало того, – сказал Рыжий. – Я не знаю, где я ее последний раз видел.

– Он даже не знает, в какой она стране.

– Но послушайте, приятель, – сказал Рыжий. – Где бы она ни была, эта девчонка мне верна.

– Это святая истина, – сказал второй ветеран. – Можешь голову прозакладывать, что это так.

– Иногда, – сказал Рыжий, – я думаю, что, может быть, она – Джинджер Роджерс и снимается теперь в кино.

– Что ж, может быть, – сказал второй.

– Потом опять мне кажется, что она сидит смирно дома и дожидается меня.

– Поддерживает огонь в домашнем очаге, – сказал второй.

– Вот, вот, – сказал Рыжий. – Она самая славная маленькая женка на свете.

– Слушайте, – сказал второй ветеран. – Моя старуха тоже ничего.

– Правильно.

– Она умерла, – сказал второй ветеран. – Не будем о ней говорить.

– А вы женаты, приятель? – спросил Рыжий Ричарда Гордона.

– Как же, – ответил тот.

У другого конца стойки, человека через четыре от него, виднелось красное лицо, голубые глаза и рыжеватые, мокрые от пива усы профессора Мак-Уолси. Профессор Мак-Уолси смотрел прямо перед собой, и Ричард Гордон видел, как он допил свой стакан и, выпятив нижнюю губу, обсосал пену с усов. Он заметил, какие ярко-голубые у него глаза.

Глядя на него, Ричард Гордон почувствовал неприятное стеснение в груди. И в первый раз он понял, что чувствует мужчина, когда он смотрит на другого мужчину, к которому уходит его жена.

– Что с вами, приятель? – спросил рыжий ветеран.

– Ничего.

– Вам нехорошо. Я вижу, вам совсем плохо.

– Нет, – сказал Ричард Гордон.

– Можно подумать, что вы увидели привидение.

– Видите вон того, с усами? – спросил Ричард Гордон.

– Этого?

– Да.

– Ну и что же? – спросил второй ветеран.

– Ничего, – сказал Ричард Гордон. – Черт с ним. Ничего.

– Он вам мешает? Можно его вразумить. Мы втроем уложим его, а вы его каблуками.

– Нет, – сказал Ричард Гордон. – Это не поможет.

– Мы его сцапаем, когда он выйдет на улицу, – сказал рыжий ветеран. – Не нравится мне его физиономия. По-моему, он сильно смахивает на штрейкбрехера.

– Я его ненавижу, – сказал Ричард Гордон. – Он отнял у меня жизнь.

– А вот мы ему пропишем, – сказал второй ветеран. – Шпик усатый! Слушай, Рыжий, захвати-ка парочку бутылок. Мы его изобьем до полусмерти. И когда только он это успел? Скажите-ка, приятель, может, повторим еще?

– У нас есть еще доллар семьдесят центов, – сказал Гордон.

– Тогда не взять ли нам лучше бутылку? – сказал рыжий ветеран. – А то я только-только разошелся.

– Нет, – сказал второй. – Пиво из бочки тебе полезнее. Уж держись пива из бочки. Пойдем, вздуем этого гуся и вернемся выпить еще пива.

– Нет. Не трогайте его.

– Нет, приятель. Это мы не можем. Вы сказали, этот усатый отнял у вас жену.

– Жизнь. Жизнь, а не жену.

– Тьфу, виноват. Вы уж меня простите, приятель.

– Это он ограбил банк, – сказал второй ветеран. – Пари держу, что за него объявлена награда. Ей-богу, я его фотографию видел сегодня на почтамте.

– А что ты делал на почтамте? – спросил второй подозрительно.

– Что, я не могу письмо получить?

– Разве в лагерь письма не доходят?

– Уж не думаешь ли ты, что я был в сберегательной кассе?

– Что ты делал на почтамте?

– Просто зашел по дороге.

– На, получай, – сказал его приятель и так размахнулся, как только можно было в толпе.

– Ну, сцепились друзья-приятели, – сказал кто-то. Их стали подталкивать к двери, и они, лягаясь и бодаясь, колотя и тузя друг друга, вывалились на улицу.

– Пусть дерутся на тротуаре, – сказал широкоплечий молодой человек. – Эти сучьи дети по три-четыре раза в вечер затевают драку.

– Пара забулдыг, – сказал другой ветеран. – Рыжий умел драться когда-то, но теперь у него сифон.

– У них у обоих сифон.

– Рыжий схватил это от одного парня на ринге во время борьбы, – сказал низенький, коренастый ветеран. – У этого парня был сифон, и у него вся спина и плечи были в сыпи. При каждой схватке он терся плечом об нос Рыжего.

– Все враки. Зачем Рыжему было лезть туда лицом?

– А он всегда так держал голову, когда боролся. Вниз, вот так. Тот парень и терся об него.

– Все враки. Расскажи своей бабушке. Никогда такого не было, чтобы на ринге подцепить сифон.

– Это ты так думаешь. А я тебе скажу, что Рыжий был такой чистюлька, каких свет не создавал. Я его знаю, мы с ним в одном отряде были. И он был очень хороший борец. Кроме шуток, хороший. И у него была славная жена. Кроме шуток, славная. А сифон он схватил от этого Бенни Сампсона, это так же верно, как то, что я стою здесь.

– Так сядь, – сказал другой ветеран. – А где Барбос подцепил его?

– Барбос – в Шанхае.

– А ты где?

– Нигде.

– А Пузырь где?

– От девки в Бресте, на пути домой.

– Все вы любите говорить об этом. Сифон. А какая разница, есть у человека сифон или нет?

– Теперь для нас никакой, – сказал один ветеран. – С ним не хуже, чем без него.

– Для Барбоса даже лучше. Он не понимает, что с ним делается.

Ричард Гордон стоял теперь у стойки рядом с профессором Мак-Уолси. Когда Рыжий и Барбос затеяли драку, его оттеснили сюда, и он не пытался сопротивляться.

– Привет, – сказал ему профессор Мак-Уолси. – Стакан пива?

– Только не с вами, – сказал Ричард Гордон.

– Пожалуй, вы правы, – сказал профессор Мак-Уолси. – Видели вы где-нибудь такое?

– Нет, – сказал Ричард Гордон.

– Это очень любопытно, – сказал профессор Мак-Уолси. – Они удивительные люди. Я каждый вечер сюда прихожу.

– И ни разу не попали в историю?

– Нет. А почему?

– Бывают пьяные драки.

– Со мной никогда никаких историй не было.

– Несколько минут тому назад двое моих приятелей собирались избить вас.

– Вот как?

– Очень жалею, что я им помешал.

– Думаю, это бы ничего не изменило, – сказал профессор Мак-Уолси, как всегда очень странно выговаривая слова. – Если вам неприятно мое присутствие, я могу уйти.

– Нет, – сказал Ричард Гордон. – Я даже испытываю некоторое удовольствие от вашего соседства.

– Вот как, – сказал профессор Мак-Уолси.

– Вы были когда-нибудь женаты? – спросил Ричард Гордон.

– Да.

– Ну и чем кончилось?

– Моя жена умерла во время эпидемии инфлюэнцы в тысяча девятьсот восемнадцатом году.

– Зачем вы хотите опять жениться?

– Я думаю, на этот раз будет удачнее. Я думаю, может быть, я теперь сумею быть лучшим мужем.

– И для этого вы выбрали мою жену?

– Да, – сказал профессор Мак-Уолси.

– Скотина! – сказал Ричард Гордон и ударил его по лицу.

Кто-то схватил его за руку. Он вырвал руку, и кто-то с силой хватил его по голове около самого уха. Он увидел, что профессор Мак-Уолси все еще стоит у стойки, весь красный, моргая глазами. Профессор Мак-Уолси потянулся за другим стаканом, потому что его пиво расплескал Гордон, и Ричард Гордон занес руку, чтобы ударить его еще раз. В эту минуту что-то опять взорвалось над самым его ухом, и все огни в баре ярко вспыхнули, закружились и потом погасли.

Потом он увидел, что стоит на пороге бара. В голове у него был звон, и переполненная комната не стояла на месте, а слегка кружилась, и его тошнило. Толпа смотрела на него. Широкоплечий молодой человек стоял с ним рядом.

– Слушайте, – говорил он, – нечего вам тут скандалить. Довольно, что эти пьяницы дерутся тут целый вечер.

– Кто меня ударил? – спросил Ричард Гордон.

– Я вас ударил, – сказал дюжий молодой человек. – Этот господин – наш постоянный посетитель. Нечего вам бесноваться по-пустому. Нечего затевать тут драки.

Нетвердо стоя на ногах, Ричард Гордон увидел, что профессор Мак-Уолси отделился от толпы у стойки и идет к нему.

– Мне очень жаль, – сказал он. – Я вовсе не хотел, чтоб вас били. Я вполне понимаю ваши чувства…

– Скотина! – сказал Ричард Гордон и шагнул к нему. Это было последнее, что он мог вспомнить, потому что дюжий молодой человек стал в позицию, слегка опустив плечи, и двинул его снова, и на этот раз он повалился ничком на цементный пол. Дюжий молодой человек повернулся к профессору Мак-Уолси.

– Теперь все в порядке, док, – сказал он гостеприимным тоном. – Больше он к вам не будет приставать. А чего он, собственно, хотел?

– Я должен отвезти его домой, – сказал профессор Мак-Уолси. – Он оправится?

– Еще бы.

– Помогите мне втащить его в такси, – сказал профессор Мак-Уолси. Они подхватили Ричарда Гордона с двух сторон и с помощью шофера уложили его на сиденье допотопного фордика.

– Вы уверены, что он оправится? – спросил профессор Мак-Уолси.

– Когда захотите привести его в чувство, дерните его как следует за уши. И спрысните водой. Как бы только он не начал драться, когда придет в себя. Смотрите, чтобы он не схватил вас, док.

– Нет, – сказал профессор Мак-Уолси. Голова Ричарда Гордона, неестественно запрокинутая, лежала на сиденье, и при каждом дыхании из горла у него вырывался хриплый, прерывистый шум. Профессор Мак-Уолси подложил ему руку под голову и поддерживал ее, чтобы она не колотилась о стенку машины.

– Куда ехать? – спросил шофер.

– На другой конец города, – сказал профессор Мак-Уолси. – Мимо парка. Потом по той улице, где торгуют краснобородками.

– Роки-Род? – спросил шофер.

– Да, – сказал профессор Мак-Уолси. У первого кафе, которое попалось им по дороге, профессор Мак-Уолси велел шоферу остановиться. Он хотел зайти купить сигарет. Он осторожно опустил голову Ричарда Гордона на сиденье и пошел в кафе. Когда он вернулся и хотел снова сесть в машину, Ричарда Гордона там не оказалось.

– Где он? – спросил он шофера.

– Вон идет по улице, – сказал шофер.

– Догоните его.

Когда такси поравнялось с Ричардом Гордоном, который, шатаясь, шел по тротуару, профессор Мак-Уолси вылез и подошел к нему.

– Садитесь, Гордон, – сказал он. – Мы едем домой. Ричард Гордон посмотрел на него.

– Мы? – сказал он, покачнувшись.

– Я хочу, чтобы вы сели в такси и поехали домой.

– Убирайтесь к черту.

– Вы все-таки сядьте, – сказал профессор Мак-Уолси. – Я хочу, чтоб вы благополучно добрались до дому.

– Где ваша банда? – спросил Ричард Гордон.

– Какая банда?

– Ваша банда, которая избила меня.

– Это вышибала. Я не знал, что он хочет вас ударить.

– Врете, – сказал Ричард Гордон. Он нацелился кулаком в красное лицо человека, стоявшего перед ним, но промахнулся. Он потерял равновесие и упал на колени, потом медленно встал. Он ободрал колени о камень тротуара, но не заметил этого.

– Становитесь, будем драться, – сказал он запинаясь.

– Я никогда не дерусь, – сказал профессор Мак-Уолси. – Садитесь в такси, я с вами не поеду.

– Идите к черту, – сказал Ричард и пошел по улице.

– Пусть идет, – сказал шофер. – Ничего с ним не случится. Он уже вполне оправился.

– Вы думаете?

– Конечно, – сказал шофер. – Он уже как ни в чем не бывало.

– Я все-таки неспокоен за него, – сказал профессор Мак-Уолси.

– Без драки вы его не заставите сесть, – сказал шофер. – Пускай идет. Он в полном порядке. Это что, ваш брат?

– В некотором роде, – сказал профессор Мак-Уолси.

Он смотрел, как Ричард Гордон, пошатываясь, шел по улице и наконец скрылся в тени больших деревьев, ветви которых спускались так низко, что вросли в землю, точно корни. В мыслях профессора Мак-Уолси при этом было мало приятного. Это смертный грех, подумал он, тяжкий и незамолимый грех, и величайшая жестокость, и если даже формально все это в конце концов может быть узаконено религией, я сам не могу себе этого простить. С другой стороны, хирург не может прерывать операцию из страха причинить пациенту боль. Но почему все эти операции в жизни делаются без наркоза? Если бы я был лучше, чем я есть, я позволил бы ему избить меня. Ему бы стало легче от этого. Бедный, глупый человек. Бедный, бездомный человек. Мне не надо было отпускать его, но я знаю, что это для него слишком тяжело. Я полон стыда и отвращения к самому себе, и я жалею о том, что сделал. Все это еще может обернуться очень скверно. Но не нужно думать об этом. Я сейчас опять прибегну к наркозу, который спасал меня семнадцать лет, но теперь уже скоро мне не понадобится. Хотя возможно, что это уже стало пороком и я только придумываю для него оправдания. Но, во всяком случае, я к этому пороку хорошо приспособлен. Если б только я мог как-нибудь помочь этому бедному человеку, которого я обидел.

– Отвезите меня назад, к Фредди, – сказал он.


Примечания

1 Матросская одежда из грубой бумажной ткани.



 






Реклама

 

При заимствовании материалов с сайта активная ссылка на источник обязательна.
© 2016 "Хемингуэй Эрнест Миллер"