Эрнест Хемингуэй
Эрнест Хемингуэй
 
Мой мохито в Бодегите, мой дайкири во Флоредите

Проблеск истины. Глава четырнадцатая

Мтука практически не нарядился, если не считать чистой клетчатой рубашки и чистых же брюк с заплатками. Оруженосец Отца надел ярко-желтую спортивную рубашку без узора, отлично гармонирующую с красной, как тореадорская мулета, рубашкой Нгуи. Мой наряд, увы, был консервативен, однако за день до отлета Мэри я побрил голову под ноль, а потом забыл о ней, так что в моем обличье явно читалось нечто барочное, особенно если снять кепку. Следует сказать, что моя голова, будучи выбритой или выстриженной под машинку, напоминает историю затерянного племени, выраженную языком скульптуры. Речь идет не о чем-либо живописном, как Великая Рифтовая долина; просто некоторые детали ландшафта представляют определенный интерес как для археолога, так и для антрополога. Я понятия не имел, как отнесется к моему виду Дебба, но при мне была старая рыбацкая кепка с длинным козырьком, и душа моя пребывала в покое. Машина въехала на территорию Шамбы и остановилась в тени большого дерева.

Как я узнал позднее, Мтука заранее послал молодого парнишку по имени Нгуили, работавшего в лагере поваренком, но мечтавшего стать охотником, чтобы тот предупредил Вдову и мою невесту о нашем приезде и о последующем вояже в Лойтокиток за платьем ко дню рождения малютки Иисуса. По законам камба парнишка был нанаке и даже пива пить не мог, однако до Шамбы он добежал очень быстро, чтобы продемонстрировать свои способности, и сейчас стоял под деревом весьма довольный, поблескивая потом и стараясь дышать ровно.

Я вышел из машины, чтобы размять ноги и отблагодарить нанаке.

— Бегаешь лучше, чем масай.

— Я камба, — ответил он, изо всех сил сдерживая дыхание, и я попытался представить вкус монеток, которые он положил за щеку.

— Хочешь с нами на гору?

— Хочу. Но это против правил, и у меня есть обязанности.

С достоинством, покачиваясь на каблуках, к нам приблизился Стукач в неизменной шали.

— Добрый день, брат! — приветствовал он.

При слове «брат» Нгуи отвернулся и сплюнул.

— Добрый день, Стукач. Как здоровье?

— Лучше. Можно, я поеду с вами на гору?

— Нельзя.

— Я буду переводчиком.

— Переводчик найдется на горе.

Сын Вдовы подбежал ко мне и боднул головой в живот. Я поцеловал его в макушку; он дал мне руку и стал рядом по стойке «смирно».

— Стукач, — сказал я, — не хочу просить пива у собственного тестя. Сходи, пожалуйста, принеси нам пива.

— Пойду посмотрю, что у них есть.

Пиво оказалось нормальным: обычное легкое пиво африканских шамб, по вкусу похожее на самодельный продукт времен «сухого закона». Я знал одного ветерана Первой мировой, славного парня — он варил такое же пиво и угощал нас у себя на веранде. Моя невеста вышла в сопровождении Вдовы и уселась на переднее сиденье рядом с Мтукой, почти не поднимая глаз, если не считать пары быстрых победоносных взглядов на других женщин; на ней было стираное-перестираное платье и вокруг головы красивый рукодельный шарф. Вдова поместилась между Нгуи и оруженосцем Отца. Мы велели Стукачу принести еще шесть бутылок пива, но в деревне осталось только четыре. Я отдал их тестю. Дебба сидела прямо, никого вокруг не замечая; груди смотрели вперед под тем же углом, что и подбородок.

Мтука завел мотор, и мы оставили деревню со всеми ее ревнивцами и ревнивицами, со множеством детей, с козами, кормящими матерями, курами, собаками и моим тестем.

— Кве тал, ту? — спросил я Деббу.

— En la puta gloria,1 — ответила она по-испански.

Это была ее вторая излюбленная фраза. Смысл ее туманен, каждый переводит по-своему.

— Чуй тебя не поранил?

— Нет. Вообще ничего не было.

— Большой был?

— Не очень.

— Рычал?

— Неоднократно.

— И никого не поранил?

— Никого. Даже тебя.

Бедром она прижималась к моей кобуре, а левую руку держала там, где ей хотелось.

— Мими били чуй, — сказала Дебба.

Ни один из нас не был теоретиком суахили, но я помнил двух леопардов на древних английских гербах. Видимо, люди уже тогда знали о леопардах.

— Бвана! — позвал Нгуи с грубой хрипотцой, что рождается от любви, гнева или нежности.

— Вакамба, ту! — ответил я в тон.

Он рассмеялся и сообщил нормальным голосом:

— Есть три бутылки пива. Мсемби утащил.

— Отлично. Сейчас заедем на склон и сделаем привал, закусим копченой рыбкой.

— Холодное мясо тоже хорошо.

— Мзури.

Гомосексуализм среди вакамба не распространен. Практиковавших его людей в старые времена предавали суду короля Койля — это когда племя собирается, чтобы приговорить кого-то к смерти, объяснил Мвинди — и сажали на несколько дней в реку или в яму с водой, чтобы мясо сделалось нежнее, после чего съедали. Многих наших драматургов, живи они тогда, постигла бы такая участь. В то же время считалось, что человек, отведавший гомосятины, пусть даже вымоченной в ключевой воде, рисковал навлечь на себя серьезные неудачи, а некоторые из моих старых друзей утверждали, что гомосексуалист на вкус хуже водяного козла и что от него бывают язвы в паху и под мышками. Сношения с животными тоже карались смертью, однако не вызывали столь сильного отторжения, и тот самый Мкола, которого все считали отцом Нгуи, поскольку свою непричастность я доказал математически, рассказывал, что паренек, трахнувший его овцу, на вкус был не хуже антилопы гну. Ни Кейти, ни Мвинди, кстати, не употребляли мяса антилопы гну, но моих антропологических познаний не хватало, чтобы разобраться в этом феномене.

Я размышлял о вопросах пола, диеты и доверия, параллельно любуясь Деббой — простой, традиционно ориентированной девушкой камба, наделенной аутентичной смесью скромности и высокомерия. Мтука тем временем остановил машину на плоском пятачке под деревом, и перед нами распахнулся грандиозный провал: далекий Лойтокиток сверкал жестяными крышами на фоне голубого склона, уходящего ввысь к белоснежной вершине, опоре нашей веры, матери наших надежд, а вокруг простиралась до горизонта любимая земля, и мы парили над ней, как на самолете, только без движения, стресса и затрат.

— Джамбо, ту, — сказал я Деббе.

La puta gloria, — ответила она.

Банки с копченой рыбкой и голландским садковым лососем поручили открыть Деббе и Вдове; последняя чувствовала себя замечательно между красной рубахой Нгуи и желтой рубахой оруженосца Отца. С заданием женщины не справились, сломали на одной из банок язычок. На помощь пришел Мтука с плоскогубцами, и садковый лосось, гордость Голландии, увидел свет африканского дня. Мы ели, передавая друг другу ножи и бутылки пива. Прежде чем отпить из бутылки, Дебба отерла горлышко шарфом, но я заявил, что шанкрами тоже надо делиться, и после этого пили без церемоний. Пиво было скорее теплым, чем холодным, однако никто не жаловался, чему способствовали высота в восемь тысяч футов и великолепный пейзаж, над которым мы парили подобно орлам. Трапезу закончили холодным мясом. Бутылки взяли с собой, чтобы обменять на полные, а пустые жестянки сплющили, предварительно оторвав язычки, и положили под куст возле дерева. С нами не было егерей, променявших свои корни на сомнительное удовольствие помыкать собратьями; не было мисс Мэри, которую требовалось опекать и лелеять; не было щенков-полицейских — мы были абсолютно свободны и спокойно оглядывали места, куда не ступала нога белой женщины, включая даже мисс Мэри, если, конечно, не считать того случая, когда мы затащили ее с собой, как заигравшиеся дети, в совершенно чуждый ей уголок, где мелкие житейские радости шли в особую цену, о которой она понятия не имела.

Холмы Чулу царили над горизонтом, по обыкновению синеватые и причудливые, и мы радовались, что мисс Мэри никогда там не бывала, а когда вернулись к машине, у меня хватило глупости сказать Деббе, что ей предназначена роль умной жены, а у нее хватило ума ответить, прижавшись к любимой кобуре и водрузив руку на законное место:

— Уж какая есть, лучше не стану.

Я поцеловал ее в наморщенный лоб, и мы поехали по красивой дороге, прихотливо петляющей по склону. Жестяные крыши города сверкали все ближе; уже показались эвкалипты, и тенистая центральная улица, с британской внушительностью ведущая к крепости, и здание тюрьмы, и дома отдыха, где чиновные люди, шуршавшие бумагами во имя Империи, отдыхали от бюрократических трудов, если у них не хватало средств для поездки на родину. Мы не собирались тревожить их досуг шумом мотора и проехали стороной, упустив возможность лишний раз полюбоваться живописным садом камней и веселым источником, что много ниже по течению превращался в полноводную реку.

Львиный эпос мисс Мэри тянулся чертовски долго и успел здорово надоесть всем, за исключением ее единоверцев, поклонников и сочувствующих элементов. Чаро, не будучи ни первым, ни вторым, ни третьим, однажды сказал мне:

— Убей уже проклятого льва, выстрели вместе с ней, и делу конец.

Я в ответ покачал головой, поскольку был если не единоверцем, то уж точно сочувствующим, и в свое время даже совершил паломничество в Компостеллу, о чем впоследствии не жалел. Чаро тоже покачал головой — с отвращением, как истинный мусульманин. Сегодня, слава Богу, с нами не было мусульман. Не требовалось заботиться о том, чтобы правильно перерезать кому — нибудь горло. Мы просто искали новую веру, и первым стоянием крестного пути была галантерейная лавка Бенджи при бензоколонке. Именно здесь Дебба и Вдова планировали выбрать материю на платье ко дню рождения малютки Иисуса.

Следуя этикету, я не пошел с ними в магазин, хотя любил пестрые ткани, странные запахи и масайских женщин-ванаваки, зашедших поглазеть на товар, пока их рогатые мужья сидели рядом в распивочной с копьем в одной руке и стаканом шерри «Голден джип» в другой. Я точно знал, где искать этих рогоносцев, и прошел правой стороной тенистой улочки, чрезвычайно узкой, но все же достаточно широкой, чтобы проехать, не задевая крыльями стен, в чем мы не раз имели случай убедиться; я вошел в масайскую пивную, слегка прихрамывая, стараясь держаться без лишнего высокомерия, и сказал, не слишком выпячивая кобуру: «Сопа!», после чего пожал несколько холодных рук и вышел, ничего не выпив. Через восемь шагов я свернул в лавочку мистера Сингха. Мы с хозяином обнялись. Миссис Сингх протянула мне руку, которую я поцеловал — ей, туркане, это всегда нравилось, а руки я умел целовать весьма эффектно, и для нее это было как поездка в Париж, о существовании которого она не знала, хотя могла бы украсить его своим присутствием даже в солнечный день. Затем я послал за выпускником миссионерской школы.

— Как дела, мистер Сингх? — спросил я через переводчика.

— Неплохо. Бизнес идет.

— Как поживает очаровательная миссис Сингх?

— Должна родить через четыре месяца.

— Felicidades!2 — Я снова поцеловал ей руку, сперва в стиле Алварито Каро, затем в стиле Маркеса из Вилламайора, испанского городка, который мы однажды взяли, но не смогли удержать. — Все Сингхи здоровы, я надеюсь?

— Кроме третьего мальчика. Он порезал руку на лесопилке.

— Хотите, я посмотрю?

— В церкви оказали помощь. Дали серу.

— Отличное средство для детей. А вот старикам, как мы с вами, разрушает почки.

Миссис Сингх рассмеялась душевным турканским смехом, а мистер Сингх сказал:

— Надеюсь, твоя мемсаиб здорова. И дети здоровы. И самолет здоров.

Про самолет переводчик сказал «исправен», но я попросил его не быть педантом.

— Мемсаиб мисс Мэри сейчас в Найроби. Полетела туда на самолете и вернется на нем же. Дети здоровы. Самолет тоже здоров, слава Богу.

— Мы слышали новость, — сообщил мистер Сингх. — Про льва и леопарда.

— Велика новость, застрелить льва или леопарда.

— Ведь это был лев мисс Мэри?

— Разумеется, — ответил я, с гордостью представив изящную, миниатюрную, вспыльчивую и великодушную мисс Мэри, ее египетский профиль, рубенсовскую грудь и сердце из Бемиджи, Уокера или Тиф-Ривер — Фолс — словом, из любого городишки, где зимой бывает ниже сорока. Идеальная температура для изготовления горячих сердец, что умеют быть ледяными.

— Проблема льва больше не стоит, — подытожил я, — спасибо мисс Мэри.

— Непростой был лев. От него многие пострадали.

— Родоначальник всех Сингхов душил таких голыми руками. У мисс Мэри был «маннлихер» калибра 6,5.

— Маловато для крупного льва, — заметил мистер Сингх.

Я смекнул, что старого вояку не проведешь, и молча ждал продолжения. Мистер Сингх, однако, был не настолько глуп, чтобы продолжать, и мадам Сингх спросила:

— А что с леопардом?

— Любой здоровый мужчина может добыть леопарда на завтрак.

— Кстати, о завтраке. Не хотите ли перекусить?

— С позволения мадам Сингх.

— О, пожалуйста! Какие пустяки.

— Пойдем в заднюю комнату. Но вы ничего не выпили!

— Выпьем вместе, если хотите.

Переводчик прошел с нами в заднюю комнату. Мистер Сингх принес бутылку виски «Белый вереск» и кувшин с водой. Переводчик снял миссионерские ботинки, чтобы продемонстрировать огрубевшие пятки.

— Я носил ботинки только по необходимости, если рядом были осведомители от религии, — доложил он. — О малютке Иисусе отзывался исключительно с презрением. Утреннюю молитву не творил, вечернюю тоже.

— Это все?

— Все.

— Присваиваю тебе звание обращенного, со знаком минус.

Он радостно боднул меня в живот, как делал сын Вдовы.

— Ежедневно думай о вершине и о Счастливых Охотничьих Угодьях. Малютка Иисус нам еще пригодится, не говори о нем дурно. Какого ты племени?

— Того же, что и вы.

— А по метрике?

— Масаи и чага. Мы на границе.

— Многие достойные люди родились на границе.

— Да, сэр.

— Никогда не говори «сэр». Наша религия это запрещает.

— Так точно.

— Как ты перенес обрезание?

— Не лучшим образом, но вполне хорошо.

— Почему стал христианином?

— По невежеству.

— Могло быть и хуже.

— Мусульманином я не стал бы никогда в жизни… — Он хотел добавить «сэр», но я предостерегающе поднял палец.

— Тебе предстоит долгий и необычный путь, так что ботинки лучше оставить. Я подарю тебе другие, старые, но крепкие. Ты их быстро обносишь.

— Благодарю. Я смогу летать на самолете?

— Со временем. Самолет не для детей. И не для выпускников миссионерской школы.

Тут я хотел было извиниться, однако слова «извини» нет ни в суахили, ни в камба, и это вполне справедливо: сам язык как бы предупреждает, что за базар надо отвечать.

Переводчик поинтересовался происхождением моих царапин. Я сказал, что поранился о колючие кусты. Мистер Сингх кивнул и показал шрам на большом пальце: в сентябре он порезался пилой. Я помнил этот случай, шрам остался внушительный.

— Я слышал, утром вы сражались с леопардом, — сказал переводчик.

— Никто ни с кем не сражался. Леопард был среднего размера, его застрелили, потому что он зарезал шестнадцать коз в нашей шамбе. Он умер без боя.

— Люди говорят, вы с ним боролись врукопашную, а потом застрелили из пистолета.

— Люди лгут. Мы его ранили из винтовки, а потом добили из дробовика.

— Дробовик — это ведь для охоты на птиц?

Тут мистер Сингх рассмеялся, и я опять подумал о его прошлом.

— Ты смышленый парнишка, — сказал я переводчику, — хотя дробовик годится не только для птиц.

— Но в принципе же для птиц? Поэтому и говорят «ружье», а не «винтовка»?

— А что сказал бы гребаный бабу? — по-английски спросил я мистера Сингха.

— Бабу в земле, — усмехнулся мистер Сингх, впервые на моей памяти заговорив по-английски.

— Люблю я вас, мистер Сингх. И вашего предка, родоначальника всех Сингхов.

— Ваших славных предков я тоже уважаю, хотя вы о них не рассказывали.

— Было бы о чем рассказывать.

— В свое время я наверняка о них услышу, — сказал мистер Сингх. — Давайте выпьем. Эй, женщина! Туркана! Принеси-ка нам еды.

Переводчик алкал нового знания, верно почуяв его запах; он был хорошим парнем, наполовину чагой, с низкой, но хорошо развитой грудной клеткой.

— В приходской библиотеке есть книга, там говорится, что великий Карл Экли задушил леопарда голыми руками. Этому можно верить?

— Если очень хочется.

— Я спрашиваю серьезно, как юноша, желающий знать.

— С тех пор прошло много времени. Ты не первый интересуешься.

— Я хочу знать правду!

— В книгах ты ее не найдешь. Карл Экли был великим человеком, это факт.

Паренька невозможно было обескуражить, его вел запах той самой истины, крупицы которой ты добывал всю жизнь, промывая бедную породу фактов, имен и географических координат, разболтанных спьяну либо выбитых на допросе с пристрастием. Паренек снял ботинки и шаркал босыми пятками по деревянному полу, нетерпеливый, как борзая, не подозревая в своем стремлении к истине, что его упражнение по укреплению стоп смущает меня и мистера Сингха; от начальной геометрии ему хотелось перескочить к вещам гораздо более сложным, чем высшая математика.

— Вы осуждаете европейцев, которые берут в любовницы африканских девушек?

— Мы никого не осуждаем, это функция правоохранительных органов.

— Прошу вас, не шутите со мной, сэр.

— Ты знаешь, что «сэр» выше, чем «бвана»? В свое время у этого слова был вполне определенный смысл.

— И все же, сэр, можете вы принять отношения такого рода?

— Если девушка действительно любит мужчину, если нет принуждения, я не считаю это грехом, коль скоро наследники одной очереди наследуют в равных долях, за исключением наследников, наследующих по праву представления.

Тирада соскочила с языка с неожиданной легкостью, к удовольствию мистера Сингха, и мне было приятно, что я сумел произнести ее, не изменившись в лице. Парнишка стушевался и отступил на позиции, по которым его более-менее подковали:

— В глазах Господних это грех.

— Ты всегда носишь их с собой? А если затуманятся, прочищаешь глазными каплями?

— Не смейтесь надо мной, сэр. Я все оставил, когда поступил в ваше распоряжение.

— Никаких распоряжений. Мы просто группа свободных людей, живем в стране, территориально сравнимой со штатом Коннектикут, и верим в довольно — таки затасканный лозунг.

— Позвольте узнать, в какой?

— Лозунги скучны, мой дорогой выпускник миссионерской школы. Мир, свобода, всеобщее процветание…

Заметив, что мистер Сингх подтянулся и уже готов вербоваться на сверхсрочную, я решил вырулить из опасной темы и подытожил:

— Продолжай тренировать пятки. Следи за работой кишечника. И помни, что даже на чужбине всегда найдется место для кусочка Англии.

Парнишка, однако, упорствовал; сказывалась кровь чага, а может, и масайская.

— Сэр, вы же офицер, вы служите Короне!

— Формально и временно. Тебе что надо? Хочешь королевский шиллинг?

— Не откажусь, сэр.

Быть может, я поступал жестоко, но истина еще более жестока; к тому же за нее плохо платят. Достав из кармана шиллинг, я вручил его переводчику. Профиль королевы на серебряной монете смотрелся очень красиво.

— Назначаю тебя осведомителем… — Я осекся, увидев, что мистеру Сингху не по душе грязное слово. — Назначаю тебя временным переводчиком при охотоведческом хозяйстве. Гарантирую месячное жалованье семьдесят шиллингов, пока пост егеря сохраняется за мной; в случае моей отставки приказ о твоем назначении потеряет силу, и ты получишь одноразовую компенсацию в размере семидесяти шиллингов, выплаченную из моих личных средств, после чего обязуешься не предъявлять охотоведческому хозяйству претензий материального характера, равно и любых других, и т. д. и т. п. Храни тебя Бог. Как твое имя?

— Натаниель.

— В охотоведчестве будешь служить под именем Петр.

— Достойное имя, сэр.

— Твоего мнения никто не спрашивает. Ты должен беспристрастно и точно переводить — когда того потребуют старшие по должности. Твоим непосредственным начальником назначаю Арапа Майну, от него получишь дальнейшие инструкции. Желаешь получить аванс?

— Нет, сэр!

— Тогда свободен. Продолжай работу над пятками, за городом есть каменистые участки.

— Вы на меня не сердитесь, сэр?

— К чему сердиться? Повзрослеешь, сам поймешь, что сократовский метод познания устарел. Не приставай с вопросами, и людям не придется тебе лгать.

— Счастливо оставаться, мистер Сингх! — сказал новообращенный, обуваясь: снаружи могли сторожить миссионерские шпионы. — Счастливо оставаться, сэр!

Мистер Сингх кивнул, а я ответил:

— Ступай с миром.

Когда дверь за парнишкой закрылась, мистер Сингх рассеянно прошелся по комнате, вернулся к столу, налил в опустевшие стаканы виски «Белый вереск» и передал мне кувшин с водой.

— Еще один чертов бабу, — пробурчал он, усаживаясь поудобнее.

— По крайней мере не дерьмо.

— Не дерьмо, — согласился мистер Сингх. — Но вы напрасно теряете время.

— Почему мы раньше не говорили по-английски?

— Из взаимного уважения.

— Интересно, родоначальник всех Сингхов владел английским?

— Не знаю. Я тогда еще не родился.

— В каком звании служили, мистер Сингх?

— Номер части тоже интересует?

— Прошу прощения. В конце концов, виски ваше. Как же вы столько времени терпели экзотический язык?

— Мне на пользу. Если хотите, я буду на вас работать, строго на добровольных началах. В настоящее время я числюсь осведомителем в трех государственных агентствах, ни в одном из которых нет ни порядка, ни нормальной связи.

— Взгляд со стороны иногда вводит в заблуждение. Империя функционирует уже достаточно долго.

— И нравится вам, как она функционирует?

— Я иностранец и гость, не мне судить.

— Хотите, чтобы я на вас работал?

— Будете пересылать мне копии ваших донесений?

— Никаких копий, все на словах, единственная форма записи — диктофон. У вас есть диктофон?

— С собой нету.

— Достаточно четырех диктофонов, чтобы повесить половину Лойтокитока.

— Я не собираюсь вешать половину Лойтокитока.

— Я тоже. Кто тогда будет ходить в лавку?

— Мистер Сингх, при грамотном подходе мы с вами запросто могли бы состряпать экономическую катастрофу, но сейчас мне надо вернуться к машине.

— Я вас провожу, если позволите.

— Ну что вы, не утруждайте себя.

— Пустое.

Я попрощался с миссис Сингх и добавил, что позже мы подгоним машину и заберем три ящика пива «Таскер» и ящик кока-колы, а потом вышел на главную и единственную улицу Лойтокитока.

В населенных пунктах, имеющих только одну улицу, чувствуешь себя как на маленьком корабле, или в узком проливе, или в устье реки, или на горном перевале. После долгих блужданий по болоту, пустыне или безжизненным холмам Лойтокиток кажется оживленной столицей; бывают дни, когда он похож на улочку Рю — Рояль. Сегодня он был просто Лойтокитоком, напоминающим крошечные городишки штата Вайоминг, вроде Коди или Шеридана. Короткая прогулка в компании мистера Сингха была приятной. Рядом с машиной, стоявшей перед широким, как у западных магазинов, крыльцом лавки Бенджи, толпились масаи. Я подошел к Мвенги и предложил, что подежурю вместо него с винтовкой, а он, если хочет, может отлучиться в магазин или в питейную. Мвенги отказался. Я взошел на широкое крыльцо и попал в переполненную лавку.

Дебба и Вдова все еще рассматривали ткани, переворачивая образец за образцом, а Мтука им помогал. Процесс выбора вызвал у меня отвращение; отойдя к дальнему концу Г-образного прилавка, я принялся закупать необходимые медикаменты и туалетные принадлежности. Когда добыча была уложена в коробку, я перешел к консервам: взял вяленой рыбы, сардин, креветок, несколько разновидностей садкового лосося и местной тушенки и, наконец, импортных южноафриканских консервов, по паре банок каждого вида, включая те, на этикетках которых было написано просто «РЫБА». Еще я прихватил полдюжины банок лангустов, бутылку мази «слоан» — она у нас заканчивалась — и полдюжины брусков мыла «спасательный круг». За нашими действиями наблюдала внушительная толпа любопытных масаи. Дебба не поднимала глаз и гордо улыбалась. Они с Вдовой пересмотрели уже почти все ткани, за исключением нескольких рулонов, но все никак не могли определиться.

Мтука подошел и доложил, что машина заправлена и что ему удалось найти правильный сорт пошо. Я дал ему стошиллинговую купюру и велел расплатиться за женщин.

— Скажи, пусть купят два платья: одно для камбии, второе для дня рождения малютки Иисуса.

Мтука знал, что ни одной нормальной женщине не нужно два новых платья; ей нужно одно новое и одно старое. Однако он послушно вернулся к ним и передал мои слова на кикамба. Дебба с Вдовой дружно опустили глаза, и все их высокомерие сменилось детским солнечным восторгом, как будто я только что изобрел электричество и над всей Африкой воссиял яркий свет. Не глядя в их сторону, я продолжал закупать провизию: подошла очередь леденцов и шоколадок всех мастей.

Я уже не знал, укладываюсь ли в бюджет, но машина по крайней мере была заправлена, и пошо мы тоже купили. Родственник хозяина стоял за прилавком, ожидая распоряжений. Я сказал, что ненадолго отлучусь, и попросил его тщательно упаковать покупки и приготовить счет. Дебба и Вдова, таким образом, могли еще немного покопаться в тканях, а я тем временем хотел подогнать машину к лавке мистера Сингха и погрузить ящики с бутылками.

У мистера Сингха меня поджидал Нгуи. Ему удалось раздобыть сухих красок, чтобы покрасить мои рубашки и охотничьи жилеты в масайские цвета. Мы с ним распили бутылочку пива, а вторую взяли для Мвенги, который по-прежнему стоял на часах. В присутствии Нгуи мы с мистером Сингхом опять перешли на экзотический язык суахили.

Нгуи поинтересовался на кикамба, как я смотрю на то, чтобы вдуть миссис Сингх, и я был рад убедиться, что мистер Сингх либо очень хороший актер, либо не удосужился выучить язык камба.

— Квиша мару, — сказал я, пытаясь закрыть тему.

Виопа note, — ответил он, и мы чокнулись бутылками.

— Пига ту.

— Пига ту.

— Пига чуй, ту, — объяснил Нгуи с легкой хмельной развязностью, повернувшись к мистеру Сингху. Тот поздравил нас вежливым поклоном и сообщил, что запишет три последних пива на счет заведения.

— Никогда! — воскликнул я по-венгерски. — Nem, пет, soha!

Мистер Сингх ответил что-то на экзотическом языке. Я знаками попросил счет. Он принялся его выписывать, а я сказал Нгуи по-испански:

— Vdmonos. Ya es tarde.3

— Avanti Savoia,4 — ответил он. — Нунауа.

— Ну ты мерзавец!

— Хапана. Твой кровный брат.

Мы принялись грузить бутылки в машину; мистер Сингх и его сыновья нам помогли. Переводчик стоял в сторонке, и это было понятно: если бы выпускника миссионерской школы увидели с ящиком пива в руках, ему бы не поздоровилось. Вид у парня был весьма унылый; видимо, непонятное слово «нунауа» выбило его из колеи. Я сжалился и позволил ему понести ящик с кока-колой.

— Можно прокатиться с вами в машине?

— Почему бы нет?

— Я могу посторожить винтовку.

— Для первого дня службы это слишком ответственная задача.

— Извините. Я просто хотел помочь, сменить вашего брата камбу.

— Откуда ты знаешь, что он мой брат?

— Вы сами его так назвали.

— Правильно. Потому что он мой брат.

— Мне еще многому предстоит научиться.

— Это не повод для уныния, — утешил я, останавливая машину перед лавкой Бенджи. Здесь уже поджидали масаи, надеясь, что их покатают на джипе.

— Пошли они на три буквы, — сказал Нгуи по-английски.

Это была единственная английская фраза, которую он удосужился выучить. В здешних местах английский давно считался языком палачей, чиновников, лакеев и собственно бван. Это был красивый, но мертвый язык, в Африке его употребление терпели, но не поощряли. Поскольку сейчас на нем заговорил Нгуи, мой брат, я тоже ответил по-английски:

— Правильно. И тонкие, и толстые.

Нгуи смерил взглядом особо надоедливого пухлого масая, которого в старые времена (впрочем, не такие уж и старые) он с удовольствием съел бы на обед, и задумчиво повторил:

— И толстые.

— Эй, переводчик! — позвал я. — То есть Петр. Будь добр, пойди в лавку и передай моему брату Мтуке, что мы готовы к погрузке.

— Как я узнаю вашего брата?

— Он камба, ту.

Нгуи не нравились ни переводчик, ни его ботинки, и он со сдержанным высокомерием безоружного камба прошел через толпу вооруженных масаи, реакция которых в целом была положительной, особенно реакция Вассермана.

Наконец все собрались, и покупки были погружены. Я уступил Мтуке место за рулем и пошел расплачиваться. Денег хватило в обрез: осталось десять шиллингов. Я представил, какое будет у Мвинди лицо, когда я вернусь в лагерь с пустыми карманами. Мвинди был не только казначеем, но и моей самозваной совестью.

— Сколько масаи возьмем? — спросил я Мтуку.

— Только камба. И шесть остальных.

— Слишком много.

— Тогда четыре.

Мы объявили посадку; Нгуи и Мвенги отбирали кандидатов. Дебба пребывала в состоянии заносчивой восторженности и ни на кого не смотрела. Мы втроем уселись впереди, еще пятеро — только камба, как положено — расположились сзади, причем Вдова по-прежнему сидела между Нгуи и Мвенги, а четверо фаворитов второй очереди устроились в кузове на мешках с пошо. При желании мы могли бы взять еще двоих, но на пути была пара мест, где масаев обычно тошнило.

Когда машина съехала с «холма» (так мы называли нижние предгорья вершины), Нгуи взялся открывать сакраментальное пиво, неотъемлемую часть жизни вакамба. Я спросил Деббу, как она себя чувствует. День выдался долгим и по большому счету трудным, с покупками, извилистой дорогой и быстрыми переменами высоты, поэтому она имела право чувствовать себя, как ей заблагорассудится. Дебба покрепче сжала мою кобуру и ответила:

— En la puta gloria.

— Yo tambien,5 — сказал я и попросил у Мтуки щепотку снаффа.

Мтука протянул табакерку, которую я передал Деббе. Она тут же вернула ее мне. Снафф был хорош: не такой ядреный, как у Арапа Майны, но достаточно крепкий, чтобы почувствовать жжение под верхней губой. Не теряя гордой осанки, Дебба передала табакерку Вдове. Вдова угостилась как следует и пустила табакерку обратно: Деббе, потом мне, потом Мтуке.

— Не любишь снафф? — спросил я, заранее зная ответ и чувствуя себя идиотом. Вся сцена была первым некрасивым эпизодом за сегодняшний день.

— Я не могу, — ответила она. — Я тебе не жена. Не могу принять снафф.

Добавить было нечего. Дебба положила руку на кобуру, изготовленную в Денвере фирмой «Хайзер», и погладила цветочный орнамент, с изяществом которого не могла сравниться ни одна местная татуировка, — выцветший, вытертый о седло и протравленный потом.

— Ты весь в этом пистолете, — сказала она. — Вот здесь, у меня в руке.

В ответ я сказал грубость. В племени камба отношения между мужчиной и женщиной построены на наглости и высокомерии, что весьма изнурительно — в отсутствие любви. Любовь тоже страшная вещь, не пожелаешь и врагу, и никуда не деться от этого праздника, который всегда с тобой. А такого понятия, как супружеская верность, вообще не существует; по крайней мере в мужском словаре. Исключением являются отношения в первом браке. Для меня это был первый брак, и я ничего не мог предложить, кроме того немногого, что у меня было. Это, впрочем, тоже чего-то стоило, и мы жили, не задумываясь о завтрашнем дне.


Примечания

1 По фигу трасса (исп.)

2 Поздравляю! (исп.)

3 Пойдем. Это приказ (исп.)

4 Вперед и с песней (ит.)

5 Аналогично (франц.)



 






Реклама

 

При заимствовании материалов с сайта активная ссылка на источник обязательна.
© 2017 "Хемингуэй Эрнест Миллер"