Эрнест Хемингуэй
Эрнест Хемингуэй
 
Мой мохито в Бодегите, мой дайкири во Флоредите

Прощай, оружие! Глава двадцать третья.

В тот вечер, когда я должен был ехать на фронт, я послал швейцара на вокзал занять для меня место в вагоне, как только поезд придет из Турина. Поезд уходил в полночь. Состав формировался в Турине и около половины одиннадцатого прибывал в Милан и стоял у перрона до самого отправления. Чтоб получить место, нужно было попасть на вокзал раньше, чем придет поезд. Швейцар взял с собой приятеля, пулеметчика в отпуску, работавшего в портняжной мастерской, и был уверен, что вдвоем им удастся занять для меня место. Я дал им денег на перронные билеты и велел захватить мой багаж. У меня был большой рюкзак и две походные сумки.

Около пяти часов я распрощался в госпитале и вышел. Швейцар уже снес мой багаж к себе в швейцарскую, и я сказал, что буду на вокзале незадолго до полуночи. Его жена назвала меня «signorino» и заплакала. Потом вытерла глаза, потрясла мою руку и заплакала снова. Я потрепал ее по плечу, и она заплакала еще раз. Это была низенькая, пухлая, седая женщина с добрым лицом. Она всегда штопала мне носки. Когда она плакала, у нее все лицо точно расползалось. Я пошел в бар на углу и там стал дожидаться, глядя в окно. На улице было темно, и холодно, и туманно. Я уплатил за стакан кофе с граппой и смотрел, как люди идут мимо в полосе света от окна. Я увидел Кэтрин и постучал в окно. Она глянула, увидела меня и улыбнулась, и я вышел ей навстречу. На ней был темно-синий плащ и мягкая фетровая шляпа. Мы вместе пошли по тротуару мимо винных погребков, потом через рыночную площадь и дальше по улице и, пройдя под аркой, вышли на соборную площадь. Ее пересекали трамвайные рельсы, а за ними был собор. Он был белый и мокрый в тумане. Мы перешли рельсы. Слева от нас были магазины с освещенными витринами и вход в Galleria. Над площадью туман сгущался, и собор вблизи был очень большой, а камень стен мокрый.

– Хочешь, войдем?

– Нет, – сказала Кэтрин.

Мы пошли дальше. В тени одного из каменных контрфорсов стоял солдат с девушкой, и мы прошли мимо них. Они стояли, вплотную прижавшись к стене, и он укрыл ее своим плащом.

– Они похожи на нас, – сказал я.

– Никто не похож на нас, – сказала Кэтрин. Она думала не о радостном.

– Им даже пойти некуда.

– Может быть, так для них лучше.

– Не знаю. Все-таки нужно, чтоб у каждого было куда пойти.

– У них есть собор, – сказала Кэтрин.

Мы уже миновали его. Мы перешли на другую сторону и оглянулись на собор. Он был красивый в тумане. Мы стояли перед магазином кожаных изделий. В витрине были сапоги для верховой езды, рюкзак и пьексы. Все это было разложено отдельно: рюкзак посредине, сапоги с одной стороны, пьексы – с другой. Кожа была темная, гладкая и лоснилась, точно на потертом седле. Электрический свет бросал длинные блики на тускло лоснившуюся кожу.

– Когда-нибудь мы с тобой походим на лыжах.

– Через два месяца начинается лыжный сезон в Мюррене, – сказала Кэтрин.

– Давай поедем туда.

– Давай, – сказала она. Мы прошли вдоль других витрин и свернули в переулок.

– Я здесь ни разу не была.

– Этой дорогой я всегда ходил в Ospedale Maggiore, – сказал я.

Переулок был узкий, и мы держались правой стороны. В густом тумане встречалось много прохожих. Во всех лавках, мимо которых мы проходили, были освещены окна. Мы загляделись на пирамиду сыра в одном окне. Перед оружейной лавкой я остановился.

– Зайдем на минутку. Мне нужно кое-что купить.

– А что?

– Пистолет.

Мы вошли, и я отстегнул свой пояс и вместе с пустой кобурой положил его на прилавок. За прилавком стояли две женщины. Они показали мне несколько пистолетов.

– Мне нужно, чтоб он пришелся по размеру, – сказал я, открывая кобуру. Кобура была серая, кожаная, я купил ее по случаю, чтобы носить в городе.

– А это хорошие пистолеты? – спросила Кэтрин.

– Все они примерно одинаковы. Можно испытать вот этот? – спросил я у женщины.

– Здесь у нас теперь негде стрелять, – сказала она. – Но он очень хороший. Вы не пожалеете.

Я спустил курок и оттянул затвор. Пружина была довольно тугая, но действовала исправно. Я прицелился и снова спустил курок.

– Он не новый, – сказала женщина. – Он принадлежал одному офицеру, первоклассному стрелку.

– А куплен был у вас?

– Да.

– Как он попал к вам опять?

– Через вестового этого офицера.

– Может быть, и мой у вас, – сказал я. – Сколько?

– Пятьдесят лир. Это очень дешево.

– Хорошо. Дайте мне еще две запасных обоймы и коробку патронов.

Она достала обоймы и патроны из-под прилавка.

– Может быть, вам нужна сабля? – спросила женщина. – У меня есть подержанные сабли, очень дешево.

– Я еду на фронт.

– А, ну тогда вам не нужна сабля, – сказала она. Я заплатил за патроны и пистолет, зарядил обойму и вставил ее на место, вложил пистолет в пустую кобуру, набил патронами обе запасные обоймы и спрятал их в кожаные кармашки кобуры, потом надел пояс и застегнул его. Тяжесть пистолета оттягивала пояс. Все-таки, подумал я, оружие форменного образца лучше. Всегда можно достать патроны.

– Теперь мы в полном вооружении, – сказал я. – Это единственное, что мне нужно было сделать до отъезда. Кто-то взял мой старый, когда меня отправляли в госпиталь.

– Только бы он был хороший, – сказала Кэтрин.

– Может быть, вам еще что-нибудь угодно? – спросила женщина.

– Как будто нет.

– Пистолет со шнуром, – сказала она.

– Да, я заметил.

Женщине хотелось продать еще что-нибудь.

– Может, вам нужен свисток?

– Как будто нет.

Женщина сказала «до свидания», и мы вышли на улицу. Кэтрин посмотрела в окно. Женщина выглянула и поклонилась нам.

– Что это за зеркальце в деревянной оправе?

– Это чтобы приманивать птиц. С таким зеркальцем выходят в поле, жаворонки летят на блеск, тут их и убивают.

– Изобретательный народ итальянцы, – сказала Кэтрин. – У вас, в Америке, жаворонков не стреляют, милый, правда?

– Разве что случайно.

Мы пересекли улицу и пошли по другой стороне.

– Мне теперь лучше, – сказала Кэтрин. – Мне было очень скверно, когда мы вышли.

– Нам всегда хорошо, когда мы вместе.

– Мы всегда будем вместе.

– Да, если не считать, что сегодня в полночь я уезжаю.

– Не думай об этом, милый.

Мы шли по улице. В тумане огни были желтыми.

– Ты не устал? – спросила Кэтрин.

– А ты?

– Нет. Приятно бродить так.

– Но только не нужно очень долго.

– Хорошо.

Мы дошли до угла и свернули в переулок, где не было фонарей. Я остановился и поцеловал Кэтрин. Целуя ее, я чувствовал ее руку на своем плече. Она натянула на себя мой плащ так, что мы оба были укрыты им. Мы стояли на тротуаре у высокой стены.

– Пойдем куда-нибудь, – сказал я.

– Хорошо, – сказала Кэтрин. Мы шли по переулку, пока не дошли до более широкой улицы, выходившей на канал. На другой стороне были кирпичные дома. Впереди, в конце улицы, я увидел трамвай, который въезжал на мост.

– У моста мы найдем экипаж, – сказал я. Мы стояли на мосту в тумане, дожидаясь экипажа. Мимо прошло несколько трамваев, набитых людьми, которые торопились домой. Потом проехал экипаж, но в нем кто-то сидел. Стал накрапывать дождь.

– Пойдем пешком или сядем в трамвай? – сказала Кэтрин.

– Сейчас найдем экипаж, – сказал я. – Здесь их много.

– Вот как раз подъезжает, – сказала она.

Кучер остановил лошадь и опустил металлический значок у своего счетчика. Верх был поднят, и на плаще у кучера были капли дождя. Его лакированный цилиндр блестел от воды. Мы уселись вместе на заднем сиденье, от поднятого верха там было темно.

– Куда ты велел ему ехать?

– К вокзалу. Напротив вокзала есть отель, туда мы и зайдем.

– А в отель разве можно так? Без багажа.

– Можно, – сказал я.

Мы долго ехали к вокзалу переулками под дождем.

– А обедать мы не будем? – спросила Кэтрин. – Я что-то уже проголодалась.

– Мы пообедаем у себя в номере.

– Мне не во что переодеться. У меня нет даже ночной сорочки.

– А мы купим, – сказал я и окликнул кучера: «Поезжайте по Виа-Манцони».

Он кивнул и на следующем углу свернул налево. На Виа-Манцони Кэтрин стала искать магазин.

– Вот здесь, – сказала она. Я остановил кучера, и Кэтрин слезла, перешла тротуар и скрылась внутри. Я сидел, откинувшись, в экипаже и ждал ее. Шел дождь, и я чувствовал запах мокрой улицы и дымящихся боков лошади под дождем. Кэтрин вышла со свертком, села, и мы поехали дальше.

– Я ужасная транжирка, милый, – сказала она, – но сорочка такая красивая.

У отеля я попросил Кэтрин подождать в экипаже, а сам вошел и переговорил с управляющим. Номеров было сколько угодно. Я вернулся к экипажу, заплатил кучеру, и мы с Кэтрин вместе вошли в отель. Мальчик с блестящими пуговицами понес сверток, Управляющий поклоном пригласил нас в лифт. Кругом было много красного плюша и бронзы. Управляющий поднялся вместе с нами.

– Monsieur и madame угодно обедать у себя в номере?

– Да. Пришлите, пожалуйста, карточку, – сказал я.

– Угодно что-нибудь по особому заказу? Дичь или суфле?

Лифт миновал три этажа, позвякивая у каждого, потом звякнул и остановился.

– Какая у вас есть дичь?

– Можно приготовить фазана или вальдшнепа.

– Вальдшнепа, – сказал я. Мы пошли по коридору. Ковер был потертый. Справа и слева было много дверей. Управляющий остановился, отпер одну из дверей и распахнул ее.

– Вот, прошу вас. Прелестная комната.

Мальчик с блестящими пуговицами положил сверток на стол посреди комнаты. Управляющий раздвинул оконные портьеры.

– Туманно сегодня, – сказал он. Комната была обставлена красной плюшевой мебелью. Было много зеркал, два кресла и широкая кровать с атласным одеялом. Вторая дверь вела в ванную.

– Я сейчас пришлю карточку, – сказал управляющий. Он поклонился и вышел.

Я подошел к окну и посмотрел на улицу, потом потянул за шнур, и толстые плюшевые портьеры сдвинулись. Кэтрин сидела на постели и смотрела на хрустальный подсвечник. Она сняла шляпу, и ее волосы блестели при свете. Она увидела себя в одном из зеркал и поднесла руки к волосам. Я увидел ее в трех других зеркалах. Она казалась невеселой. Она сбросила свой плащ на постель.

– Что с тобой, дорогая?

– Я никогда еще не чувствовала себя девкой, – сказала она. Я подошел к окну и раздвинул портьеры и посмотрел на улицу. Я не думал, что так будет.

– Ты не девка.

– Я знаю, милый. Но неприятно чувствовать, будто это так. – Голос ее был сухой и тусклый.

– Это самый лучший отель, где мы могли устроиться, – сказал я.

Я смотрел в окно. На другой стороне площади светились огни вокзала. Мимо ехали экипажи, и мне были видны деревья в парке. Огни отеля отражались в мокрой мостовой. «О, черт, – думал я, – неужели сейчас время спорить?»

– Иди сюда, – сказала Кэтрин. Сухость исчезла из ее голоса. – Иди сюда. Я уже пай-девочка.

Я повернулся к постели. Кэтрин улыбалась.

Я подошел и сел на постель рядом с ней и поцеловал ее.

– Ты моя пай-девочка.

– Конечно, твоя, – сказала она.

После обеда нам стало легче, а потом сделалось совсем хорошо, и вскоре мы почувствовали, что эта комната наш дом. Раньше моя комната в госпитале была нашим домом, и точно так же этот номер отеля стал нашим домом.

Кэтрин села, накинув на плечи мой френч. Мы сильно проголодались, а обед был хороший, и мы выпили бутылку капри и бутылку сент-эстефа. Большую часть выпил я, но и Кэтрин выпила немного, и ей стало совсем хорошо. Нам подали вальдшнепа с картофелем, суфле, пюре из каштанов, салат и сабайон на сладкое.

– Хорошая комната, – сказала Кэтрин. – Чудесная комната. Как жаль, что мы раньше не догадались здесь поселиться.

– Смешная комната. Но славная.

– Замечательная вещь разврат, – сказала Кэтрин. – Люди, которые им занимаются, по-видимому, делают это со вкусом. Этот красный плюш просто бесподобен. Именно то, что надо. А зеркала, разве не прелесть?

– Ты милая.

– Не знаю, каково проснуться в такой комнате наутро. Но вообще это прекрасная комната.

Я налил еще стакан сент-эстефа.

– Мне бы хотелось согрешить по-настоящему, – сказала Кэтрин. – Все, что мы делаем, так невинно и просто. Я не верю, что мы делаем что-то дурное.

– Ты изумительная.

– Только я голодна. Я ужасно голодна.

– Ты простая, ты замечательная.

– Я простая. Никто не понимал этого до тебя.

– Как-то, когда мы только что познакомились, я целый день думал о том, как мы с тобой поедем вместе в отель «Кавур» и как все будет.

– Это было нахальство с твоей стороны. Но ведь это не «Кавур», правда?

– Нет. Туда бы нас не пустили.

– Когда-нибудь пустят. Но вот видишь, милый, в этом разница между нами. Я никогда ни о чем не думала.

– Совсем никогда?

– Ну, немножко, – сказала она.

– Ах ты, милая!

Я налил еще стакан вина.

– Я совсем простая, – сказала Кэтрин.

– Сначала я думал иначе. Мне показалось, что ты сумасшедшая.

– Я и была немножко сумасшедшая. Но не как-нибудь по-особенному сумасшедшая. Я тебя не смутила тогда, милый?

– Изумительная вещь вино, – сказал я. – Забываешь все плохое.

– Чудесная вещь, – сказала Кэтрин. – Но у моего отца от него сделалась очень сильная подагра.

– У тебя есть отец?

– Да, – сказала Кэтрин. – У него подагра. Но тебе совсем не нужно будет с ним встречаться. А у тебя разве нет отца?

– Нет, – сказал я. – У меня отчим.

– А он мне понравится?

– Тебе не нужно будет с ним встречаться.

– Нам с тобой так хорошо, – сказала Кэтрин. – Меня больше ничего не интересует. Я такая счастливая жена.

Пришел официант и убрал посуду. Немного погодя мы притихли, и было слышно, как идет дождь. Внизу, на площади, прогудел автомобиль.

Но слышу мчащих все быстрей
Крылатых времени коней,

сказал я.

– Я знаю эти стихи, – сказала Кэтрин. – Это Марвелл. Только ведь это о девушке, которая не хотела жить с мужчиной.

Голова у меня была очень ясная и свежая, и мне хотелось говорить о житейском.

– Где ты будешь рожать?

– Не знаю. В самом лучшем месте.

– Как ты все устроишь?

– Самым лучшим образом. Не беспокойся, милый. До окончания войны у нас может быть еще много детей.

– Нам скоро пора.

– Я знаю. Если хочешь, считай, что уже пора.

– Нет.

– Тогда не нервничай, милый. Ты был совсем хороший все время, а теперь ты начинаешь нервничать.

– Не буду. Ты мне будешь часто писать?

– Каждый день. Ваши письма просматривают?

– Там так плохо знают английский язык, что это не имеет значения.

– Я буду писать очень путано, – сказала Кэтрин.

– Но не слишком уж путано.

– Нет, только чуть-чуть путано.

– Пожалуй, нужно идти.

– Хорошо, милый.

– Мне не хочется уходить из нашего милого домика.

– И мне тоже.

– Но нужно идти.

– Хорошо. Мы ведь никогда еще долго не жили дома.

– Еще поживем.

– Я тебе приготовлю хорошенький домик к твоему возвращению.

– Может быть, я вернусь очень скоро.

– Вдруг тебя ранят чуть-чуть в ногу.

– Или в мочку уха.

– Нет, я хочу, чтоб твои уши остались, как они есть.

– А ноги нет?

– В ноги ты уже был ранен.

– Надо нам идти, дорогая.

– Хорошо. Иди ты первый.



 






Реклама

 

При заимствовании материалов с сайта активная ссылка на источник обязательна.
© 2017 "Хемингуэй Эрнест Миллер"