Эрнест Хемингуэй
Эрнест Хемингуэй
 
Мой мохито в Бодегите, мой дайкири во Флоредите

Прощай, оружие! Книга пятая. Глава тридцать восьмая.

В ту осень снег выпал очень поздно. Мы жили в деревянном домике среди сосен на склоне горы, и по ночам бывали заморозки, так что вода в двух кувшинах на умывальнике покрывалась к утру тонкой корочкой льда. Madame Гуттинген рано утром входила в комнату, чтобы закрыть окна, и разводила огонь в высокой изразцовой печке. Сосновые дрова трещали и разгорались, и огонь в печке начинал гудеть, и madame Гуттинген во второй раз входила в комнату, неся толстые поленья для печки и кувшин с горячей водой. Когда комната нагревалась, она приносила завтрак. Завтракая в постели, мы видели озеро и горы по ту сторону озера, на французском берегу. На вершинах гор лежал снег, и озеро было серое со стальной синевой.

Снаружи, перед самым домом, проходила дорога. От мороза колеи и борозды были твердые, как камень, и дорога упорно лезла вверх через рощу и потом, опоясав гору, выбиралась туда, где были луга, и сараи, и хижины в лугах на опушке леса, над самой долиной. Долина была глубокая, и на дне ее протекала речка, впадавшая в озеро, и когда ветер дул из долины, слышно было, как речка шумит по камням.

Иногда мы сворачивали с дороги и шли тропинкой через сосновую рощу. В роще земля под ногами была мягкая: она не отвердела от мороза, как на дороге. Но нам не мешало то, что земля на дороге твердая, потому что подошвы и каблуки у нас были подбиты гвоздями, и гвозди вонзались в мерзлую землю, и в подбитых гвоздями башмаках идти по дороге было приятно и как-то бодрило. Но идти рощей было тоже очень хорошо.

От дома, в котором мы жили, начинался крутой спуск к небольшой равнине у озера, и в солнечные дни мы сидели на веранде, и нам было видно, как вьется дорога по горному склону, и виден был склон другой горы и расположенные террасами виноградники, где все лозы уже высохли по-зимнему, и поля, разделенные каменными оградами, и пониже виноградников городские дома на узкой равнине у берега озера. На озере был островок с двумя деревьями, и деревья были похожи на двойной парус рыбачьей лодки. Горы по ту сторону озера были крутые и остроконечные, и у южного края озера длинной впадиной между двумя горными кряжами лежала долина Роны, а в дальнем конце, там, где долину срезали горы, был Дан-дю-Миди. Это была высокая снежная гора, и она господствовала над долиной, но она была так далеко, что не отбрасывала тени.

Когда было солнечно, мы завтракали на веранде, но остальное время мы ели наверху, в маленькой комнатке с дощатыми стенами и большой печкой в углу. Мы накупили в городе журналов и книг и выучились многим карточным играм для двоих. Маленькая комната с печкой была нашей гостиной и столовой. Там было два удобных кресла и столик для журналов и книг, а в карты мы играли на обеденном столе, после того как уберут посуду. Monsieur и madame Гуттинген жили внизу, и вечерами мы иногда слышали, как они разговаривают, и они тоже были очень счастливы вдвоем. Он когда-то был обер-кельнером, а она работала горничной в том же отеле, и они скопили деньги на покупку этого дома. У них был сын, который готовился стать обер-кельнером. Он служил в отеле в Цюрихе. Внизу было помещение, где торговали вином и пивом, и по вечерам мы иногда слышали, как на дороге останавливались повозки и мужчины поднимались по ступенькам в дом пропустить стаканчик.

В коридоре перед нашей комнатой стоял ящик с дровами, и оттуда я брал поленья, чтоб подбрасывать в печку. Но мы не засиживались поздно. Мы ложились спать в нашей большой спальне, не зажигая огня, и, раздевшись, я открывал окна, и смотрел в ночь, и на холодные звезды, и на сосны под окнами, и потом как можно быстрее ложился в постель. Хорошо в постели, когда воздух такой холодный и чистый, а за окном ночь. Мы спали крепко, и если ночью я просыпался, то знал отчего, и тогда я отодвигал пуховик, очень осторожно, чтобы не разбудить Кэтрин, и опять засыпал, с новым чувством легкости от тонкого одеяла. Война казалась далекой, как футбольный матч в чужом колледже. Но из газет я знал, что бои в горах все еще идут, потому что до сих пор не выпал снег.

Иногда мы спускались по склону горы в Монтре. От самого дома вела вниз тропинка, но она была очень крутая, и обычно мы предпочитали спускаться по дороге и шли широкой, отверделой от мороза дорогой между полями, а потом между каменными оградами виноградников и еще ниже между домиками лежащих у дороги деревень. Деревень было три: Шернэ, Фонтаниван и еще одна, забыл какая. Потом все той же дорогой мы проходили мимо старого, крепко сбитого каменного chateau на выступе горы, среди расположенных террасами виноградников, где каждая лоза была подвязана к тычку, и все лозы были сухие и бурые, и земля ожидала снега, а внизу, в глубине, лежало озеро, гладкое и серое, как сталь. От chateau дорога шла вниз довольно отлого, а потом сворачивала вправо, и дальше был вымощенный булыжником очень крутой спуск прямо к Монтре.

У нас не было никого знакомых в Монтре. Мы шли по берегу озера и видели лебедей, и бесчисленных чаек, и буревестников, которые взлетали, как только подойдешь поближе, и жалобно кричали, глядя вниз, на воду. Поодаль от берега плыли стаи гагар, маленьких и темных, оставляя за собой след на воде. Придя в город, мы пошли по главной улице и рассматривали витрины магазинов. Там было много больших отелей, теперь закрытых, но магазины почти все были открыты, и нам везде были очень рады. Была очень хорошая парикмахерская, и Кэтрин зашла туда причесаться. Хозяйка парикмахерской встретила ее очень приветливо, это была наша единственная знакомая в Монтре. Пока Кэтрин причесывалась, я сидел в пивном погребке и пил темное мюнхенское пиво и читал газеты. Я читал «Корьере делла сера» и английские и американские газеты из Парижа. Все объявления были замазаны типографской краской, вероятно, чтобы нельзя было использовать их для сношений с неприятелем. Это было невеселое чтение. Дела везде обстояли невесело. Я сидел в уголке с большой кружкой темного пива и вскрытым бумажным пакетом pretzeis1 и ел pretzeis, потому что мне нравился их солоноватый привкус и то, каким вкусным от них становилось пиво, и читал о разгроме. Я думал, что Кэтрин зайдет за мной, но она не заходила, и я положил газеты на место, заплатил за пиво и пошел искать ее. День был холодный, и сумрачный, и зимний, и камень стен казался холодным. Кэтрин все еще была в парикмахерской. Хозяйка завивала ей волосы. Я сидел в кабинетике и смотрел. Это меня волновало, и Кэтрин улыбалась и разговаривала со мной, и голос у меня был немного хриплый от волнения. Щипцы приятно позвякивали, и я видел волосы Кэтрин в трех зеркалах, и в кабинетике было тепло и приятно. Потом хозяйка уложила Кэтрин волосы, и Кэтрин посмотрела в зеркало и немножко изменила прическу, вынимая и вкалывая шпильки; потом встала.

– Мне прямо совестно, что я так долго.

– Monsieur было очень интересно. Разве нет, monsieur? – улыбнулась хозяйка.

– Да, – сказал я.

Мы вышли и пошли по улице. Было холодно и сумрачно, и дул ветер.

– Ты даже не знаешь, как я тебя люблю, – сказал я.

– Ведь, правда, нам теперь очень хорошо? – сказала Кэтрин. – Знаешь что? Давай зайдем куда-нибудь и вместо чая выпьем пива. Для маленькой Кэтрин пиво очень полезно. Оно не даст ей слишком сильно расти.

– Маленькая Кэтрин, – сказал я. – Вот лентяйка!

– Она умница, – сказала Кэтрин. – Она себя очень хорошо ведет. Доктор говорит, что мне полезно пиво и что оно ей не даст слишком сильно расти.

– Ты правда не давай ей расти, и если она будет мальчик, он сможет стать жокеем.

– Пожалуй, если уж родится ребенок, надо будет нам в самом деле пожениться, – сказала Кэтрин. Мы сидели в пивной за столиком в углу. На улице уже темнело. Было рано, но день был сумрачный, и вечер рано наступил.

– Давай поженимся теперь, – сказал я.

– Нет, – сказала Кэтрин. – Теперь неудобно. Уже слишком заметно. Не пойду я такая в мэрию.

– Жаль, что мы раньше не поженились.

– Пожалуй, так было бы лучше. Но когда же мы могли, милый?

– Не знаю.

– А я знаю только одно. Не пойду я в мэрию такой почтенной матроной.

– Какая же ты матрона?

– Самая настоящая, милый. Парикмахерша спрашивала, первый ли это у нас. Я ей сказала, что у нас уже есть два мальчика и две девочки.

– Когда же мы поженимся?

– Как только я опять похудею. Я хочу, чтобы у нас была великолепная свадьба и чтоб все думали: какая красивая пара.

– Но тебя это не огорчает?

– А отчего же мне огорчаться, милый? У меня только единственный раз было скверно на душе, это в Милане, когда я почувствовала себя девкой, и то через пять минут все прошло, и потом тут больше всего была виновата комната. Разве я плохая жена?

– Ты чудная жена.

– Вот и не думай о формальностях, милый. Как только я опять похудею, мы поженимся.

– Хорошо.

– Как ты думаешь, выпить мне еще пива? Доктор сказал, что у меня таз узковат, так что лучше не давать маленькой Кэтрин очень расти.

– Что он еще сказал? – Я встревожился.

– Ничего. У меня замечательное кровяное давление, милый. Он в восторге от моего кровяного давления.

– А что еще он сказал насчет узкого таза?

– Ничего. Совсем ничего. Он сказал, что мне нельзя ходить на лыжах.

– Правильно.

– Он сказал, что теперь уже поздно начинать, если я до сих пор не ходила. Он сказал, что ходить бы на лыжах можно, только падать нельзя.

– Он шутник, твой доктор.

– Нет, в самом деле, он очень славный. Мы его позовем, когда придет время родиться маленькому.

– Ты его не спрашивала, пожениться ли нам?

– Нет. Я ему сказала, что мы женаты четыре года. Видишь ли, милый, если я выйду за тебя, я стану американкой, а по американским законам, когда б мы ни поженились, – ребенок считается законным.

– Где ты это вычитала?

– В нью-йоркском «Уорлд алманак» в библиотеке.

– Ты просто прелесть.

– Я очень рада, что буду американкой. И мы поедем в Америку, правда, милый? Я хочу посмотреть Ниагарский водопад.

– Ты прелесть.

– Я еще что-то хотела посмотреть, только я забыла что.

– Бойни?

– Нет. Я забыла.

– Небоскреб Вулворта?

– Нет.

– Большой Каньон?

– Нет. Но и это тоже.

– Что же тогда?

– Золотые ворота! Вот что я хотела посмотреть. Где это Золотые ворота?

– В Сан-Франциско.

– Ну, так поедем туда. И вообще я хочу посмотреть Сан-Франциско.

– Отлично. Туда мы и поедем.

– А теперь давай поедем на вершину горы. Хорошо?

– В пять с минутами есть поезд.

– Вот на нем и поедем.

– Ладно. Я только выпью еще пива.

Когда мы вышли, и пошли по улице, и стали подниматься по лестнице к станции, было очень холодно. Холодный ветер дул из Ронской долины. В витринах магазинов горели огни, и мы поднялись по крутой каменной лестнице на верхнюю улицу и потом по другой лестнице к станции. Там уже стоял электрический поезд, весь освещенный. На большом циферблате было обозначено время отхода. Стрелки показывали десять минут шестого. Я посмотрел на станционные часы. Было пять минут шестого. Когда мы садились в вагон, я видел, как вагоновожатый и кондуктор вышли из буфета. Мы уселись и открыли окно. Вагон отапливался электричеством, и в нем было душно, но в окно входил свежий холодный воздух.

– Ты устала, Кэт? – спросил я.

– Нет. Я себя великолепно чувствую.

– Нам недолго ехать.

– Я с удовольствием проедусь, – сказала она. – Не тревожься обо мне, милый. Я себя чувствую прекрасно.

* * *

Снег выпал только за три дня до рождества. Как-то утром мы проснулись, и шел снег. В печке гудел огонь, а мы лежали в постели и смотрели, как сыплет снег. Madame Гуттинген убрала посуду после завтрака и подбросила в печку дров. Это была настоящая снежная буря. Madame Гуттинген сказала, что она началась около полуночи. Я подошел к окну и посмотрел, но ничего не мог разглядеть дальше дороги. Дуло и мело со всех сторон. Я снова лег в постель, и мы лежали и разговаривали.

– Хорошо бы походить на лыжах, – сказала Кэтрин. – Такая досада, что мне нельзя на лыжах.

– Мы достанем санки и съедем по дороге вниз. Это для тебя не опаснее, чем в автомобиле.

– А трясти не будет?

– Можно попробовать.

– Хорошо бы, не трясло.

– Немного погодя можно будет выйти погулять по снегу.

– Перед обедом, – сказала Кэтрин, – для аппетита.

– Я и так всегда голоден.

– И я тоже.

Мы вышли в метель. Повсюду намело сугробы, так что нельзя было уйти далеко. Я пошел вперед, протаптывая дорожку, но пока мы добрались до станции, нам пришлось довольно долго идти. Мело так, что невозможно было раскрыть глаза, и мы вошли в маленький кабачок у станции и, метелкой стряхнув друг с друга снег, сели на скамью и спросили вермуту.

– Сегодня сильная буря, – сказала кельнерша.

– Да.

– Снег поздно выпал в этом году.

– Да.

– Что, если я съем плитку шоколада? – спросила Кэтрин. – Или уже скоро завтрак? Я всегда голодна.

– Можешь съесть одну, – сказал я.

– Я возьму с орехами, – сказала Кэтрин.

– С орехами очень вкусный, – сказала девушка. – Я больше всего люблю с орехами.

– Я выпью еще вермуту, – сказал я.

Когда мы вышли, чтоб идти домой, нашу дорожку уже занесло снегом. Только едва заметные углубления остались там, где раньше были следы. Мело прямо в лицо, так что нельзя было раскрыть глаза. Мы почистились и пошли завтракать. Завтрак подавал monsieur Гуттинген.

– Завтра можно будет пойти на лыжах, – сказал он. – Вы ходите на лыжах, мистер Генри?

– Нет. Но я хочу научиться.

– Вы научитесь очень легко. Мой сын приезжает на рождество, он вас научит.

– Чудесно. Когда он должен приехать?

– Завтра вечером.

Когда после обеда мы сидели у печки в маленькой комнате и смотрели в окно, как валит снег, Кэтрин сказала:

– Что, если тебе уехать куда-нибудь одному, милый, побыть среди мужчин, походить на лыжах?

– Зачем мне это?

– Неужели тебе никогда не хочется повидать других людей?

– А тебе хочется повидать других людей?

– Нет.

– И мне нет.

– Я знаю. Но ты другое дело. Я жду ребенка, и поэтому мне приятно ничего не делать. Я знаю, что я стала ужасно глупая и слишком много болтаю, и мне кажется, лучше тебе уехать, а то я тебе надоем.

– Ты хочешь, чтоб я уехал?

– Нет, я хочу, чтоб ты был со мной.

– Ну, так я и не поеду никуда.

– Иди сюда, – сказала она. – Я хочу пощупать шишку у тебя на голове. Большая все-таки шишка. – Она провела по ней пальцами. – Милый, почему бы тебе не отпустить бороду?

– Тебе хочется?

– Просто так, для забавы. Мне хочется посмотреть, какой ты с бородой.

– Ладно. Отпущу бороду. Сейчас же, сию минуту начну отпускать. Это идея. Теперь у меня будет занятие.

– Ты огорчен, что у тебя нет никакого занятия?

– Нет. Я очень доволен. Мне очень хорошо. А тебе?

– Мне чудесно. Но я все боюсь, может быть, теперь, когда я такая, тебе скучно со мной?

– Ох, Кэт! Ты даже не представляешь себе, как сильно я тебя люблю.

– Даже теперь?

– И теперь и всегда. И я вполне счастлив. Разве нам не хорошо тут?

– Очень хорошо, но мне все кажется, что ты какой-то неспокойный.

– Нет. Я иногда вспоминаю фронт и разных людей, но это не тревожит меня. Я ни о чем долго не думаю.

– Кого ты вспоминаешь?

– Ринальди, и священника, и еще всяких людей. Но долго я о них не думаю. Я не хочу думать о войне. Я покончил с ней.

– О чем ты сейчас думаешь?

– Ни о чем.

– Нет, ты думал о чем-то. Скажи.

– Я думал, правда ли, что у Ринальди сифилис.

– И все?

– Да.

– А у него сифилис?

– Не знаю.

– Я рада, что у тебя нет. У тебя ничего такого не было?

– У меня был триппер.

– Я не хочу об этом слышать. Тебе очень больно было, милый?

– Очень.

– Я б хотела, чтоб у меня тоже был.

– Не выдумывай.

– Нет, правда. Я б хотела, чтобы у меня все было, как у тебя. Я б хотела знать всех женщин, которых ты знал, чтоб потом высмеивать их перед тобой.

– Вот это красиво.

– А что у тебя был триппер, красиво?

– Нет. Смотри, как снег идет.

– Я лучше буду смотреть на тебя. Милый, что, если б ты отпустил волосы?

– То есть как?

– Ну, немножко подлиннее.

– Они и так длинные.

– Нет, отпусти их немного длиннее, а я остригусь, и мы будем совсем одинаковые, только один светлый, а другой темный.

– Я не хочу, чтоб ты остриглась.

– А это, может быть, забавно. Мне надоели волосы. Ночью в постели они ужасно мешают.

– Мне нравится так.

– А с короткими бы тебе не понравилось?

– Может быть. Мне нравится, как сейчас.

– Может быть, с короткими лучше. И мы были бы оба одинаковые. Милый, я так тебя люблю, что хочу быть тобой.

– Это так и есть. Мы с тобой одно.

– Я знаю. По ночам.

– Ночью все замечательно.

– Я хочу, чтоб совсем нельзя было разобрать, где ты, а где я. Я не хочу, чтоб ты уезжал. Я это нарочно сказала. Если тебе хочется, уезжай. Но только возвращайся скорее. Милый, ведь я же вообще не живу, когда я не с тобой.

– Я никогда не уеду, – сказал я, – я ни на что не гожусь, когда тебя нет. У меня нет никакой жизни.

– Я хочу, чтобы у тебя была жизнь. Я хочу, чтобы у тебя была очень хорошая жизнь. Но это будет наша общая жизнь, правда?

– Ну как, перестать мне отпускать бороду или пусть растет?

– Пусть растет. Отпускай. Это так интересно. Может быть, она вырастет к Новому году.

– Хочешь, сыграем в шахматы?

– Лучше в другую игру.

– Нет. Давай в шахматы.

– А потом в другую?

– Да.

– Ну, хорошо.

Я достал шахматную доску и расставил фигуры. За окном по-прежнему валил снег.

* * *

Как-то раз я среди ночи проснулся и почувствовал, что Кэтрин тоже не спит. Луна светила в окно, и на постель падали тени от оконного переплета.

– Ты не спишь, дорогой?

– Нет. А ты не можешь заснуть?

– Я только что проснулась и думаю о том, какая я была сумасшедшая, когда мы встретились. Помнишь?

– Ты была чуть-чуть сумасшедшая.

– Теперь со мной никогда такого не бывает. Теперь у меня все замечательно. Ты так чудно говоришь это слово. Скажи «замечательно».

– Замечательно.

– Ты милый. И я теперь уже не сумасшедшая.

Я только очень, очень, очень счастлива.

– Ну спи, – сказал я.

– Ладно. Давай заснем оба сразу.

– Ладно.

Но мы не заснули сразу. Я еще довольно долго лежал, думая о разных вещах и глядя на спящую Кэтрин и на лунные блики у нее на лице. Потом я тоже заснул.


Примечания

1 род печенья (нем.)



 






Реклама

 

При заимствовании материалов с сайта активная ссылка на источник обязательна.
© 2016 "Хемингуэй Эрнест Миллер"