Эрнест Хемингуэй
Эрнест Хемингуэй
 
Мой мохито в Бодегите, мой дайкири во Флоредите

Прощай, оружие! Глава сорок первая.

Как-то я проснулся около трех часов утра и услышал, что Кэтрин ворочается на постели.

– Тебе нездоровится, Кэт?

– У меня как будто схватки, милый.

– Регулярно?

– Нет, не совсем.

– Если пойдут регулярно, нужно ехать в больницу.

Мне очень хотелось спать, и я заснул. Вскоре я проснулся снова.

– Ты, может, позвонишь доктору, – сказала Кэтрин. – Может, это уже начинается.

Я подошел к телефону и позвонил доктору.

– Как часто повторяются схватки? – спросил он.

– Как часто, Кэт?

– Примерно каждые пятнадцать минут.

– Тогда поезжайте в больницу, – сказал доктор. – Я сейчас оденусь и тоже приеду туда.

Я повесил трубку и потом позвонил в привокзальный гараж, чтобы вызвать такси. Долгое время никто не подходил к телефону. Наконец я добился какого-то человека, который обещал сейчас же выслать машину. Кэтрин одевалась. В ее чемодане было уже сложено все необходимое для больницы и детские вещи. Мы вышли в коридор, и я позвонил лифтеру. Ответа не было. Я сошел вниз. Внизу никого не было, кроме ночного швейцара. Я сам поднялся в лифте наверх, внес в кабину чемодан Кэтрин, она вошла, и мы спустились вниз. Ночной швейцар открыл нам дверь, и мы сели на каменные тумбы у ступенек парадного крыльца и стали ждать такси. Ночь была ясная, и на небе были звезды. Кэтрин была очень возбуждена.

– Я так рада, что уже началось, – сказала она. – Теперь скоро все будет позади.

– Ты молодец.

– Я не боюсь. Только бы вот такси скорее приехало.

Мы услышали шум машины на улице и увидели свет от фар. Такси подъехало к крыльцу, и я помог Кэтрин сесть, а шофер поставил чемодан на переднее сиденье.

– В больницу, – сказал я.

Мы выехали на мостовую и стали подниматься в гору.

Когда мы подъехали к больнице, я взял чемодан, и мы вошли. Внизу за конторкой сидела женщина, которая записала в книгу имя и фамилию Кэтрин, возраст, адрес, сведения о родственниках и о религии. Кэтрин сказала, что у нее нет никакой религии, и женщина поставила против этого слова в книге черточку. Кэтрин сказала, что ее фамилия Генри.

– Я отведу вас в палату, – сказала женщина.

Мы поднялись на лифте. Женщина остановила лифт, и мы вышли и пошли за ней по коридору. Кэтрин крепко держалась за мою руку.

– Вот это ваша палата, – сказала женщина. – Пожалуйста, раздевайтесь и ложитесь в постель. Вот вам ночная сорочка.

– У меня есть ночная сорочка, – сказала Кэтрин.

– Вам удобнее будет в этой, – сказала женщина.

Я вышел и сел на стул в коридоре.

– Теперь можете войти, – сказала сестра, стоя в дверях.

Кэтрин лежала на узкой кровати, в простой ночной сорочке с квадратным вырезом, сделанной, казалось, из простого холста. Она улыбнулась мне.

– Теперь уже у меня хорошие схватки, – сказала она.

Сестра держала ее руку и следила за схватками по часам.

– Вот сейчас была сильная, – сказала Кэтрин. Я видел это по ее лицу.

– Где доктор? – спросил я у сестры.

– Спит внизу. Он придет, когда нужно будет. Я должна кое-что сделать madame, – сказала сестра. – Будьте добры, выйдите опять.

Я вышел в коридор. Коридор был пустой, с двумя окнами и рядом затворенных дверей по всей длине. В нем пахло больницей. Я сидел на стуле, и смотрел в пол, и молился за Кэтрин.

– Можете войти, – сказала сестра. Я вошел.

– Это ты, милый? – сказала Кэтрин.

– Ну, как?

– Теперь уже совсем часто.

Ее лицо исказилось. Потом она улыбнулась.

– Вот это была настоящая. Пожалуйста, сестра, подложите мне опять руку под спину.

– А вам так легче? – спросила сестра.

– Ты теперь уходи, милый, – сказала Кэтрин. – Иди поешь чего-нибудь. Сестра говорит, это может тянуться очень долго.

– Первые роды обычно бывают затяжные, – сказала сестра.

– Пожалуйста, иди поешь чего-нибудь, – сказала Кэтрин. – Я себя хорошо чувствую, правда.

– Я еще немного побуду, – сказал я.

Схватки повторялись совершенно регулярно, потом пошли реже. Кэтрин была очень возбуждена. Когда ей было особенно больно, она говорила, что схватка хорошая. Когда схватки стали слабее, она была разочарована и смущена.

– Ты уходи, милый, – сказала она. – При тебе мне как-то несвободно. – Ее лицо исказилось. – Вот. Эта уже была лучше. Я так хочу быть хорошей женой и родить без всяких фокусов. Пожалуйста, иди позавтракай, милый, а потом приходи опять. Я не буду скучать без тебя. Сестра такая славная.

– У вас вполне хватит времени позавтракать, – сказала сестра.

– Хорошо, я пойду. До свидания, дорогая.

– До свидания, – сказала Кэтрин. – Позавтракай как следует, за меня тоже.

– Где тут можно позавтракать? – спросил я сестру.

– На нашей улице, у самой площади, есть кафе, – сказала она. – Там должно быть открыто.

Уже светало. Я дошел пустой улицей до кафе. В окнах горел свет. Я вошел и остановился у оцинкованной стойки, и старик буфетчик подал мне стакан белого вина и бриошь. Бриошь была вчерашняя. Я макал ее в вино и потом еще выпил чашку кофе.

– Что вы тут делаете в такой ранний час? – спросил старик.

– У меня жена рожает в больнице.

– Вот как! Ну, желаю счастья.

– Дайте мне еще стакан вина.

Он налил, слишком сильно наклонив бутылку, так что немного пролилось на стойку. Я выпил, расплатился и вышел. На улице у всех домов стояли ведра с отбросами в ожидании мусорщика. Одно ведро обнюхивала собака.

– Чего тебе там нужно? – спросил я и наклонился посмотреть, нет ли в ведре чего-нибудь для нее; сверху была только кофейная гуща, сор и несколько увядших цветков.

– Ничего нет, пес, – сказал я. Собака перешла на другую сторону. Придя в больницу, я поднялся по лестнице в тот этаж, где была Кэтрин, и по коридору дошел до ее дверей. Я постучался. Никто не отвечал. Я открыл дверь; палата была пуста, только чемодан Кэтрин стоял на стуле и на крючке висел ее халатик. Я вышел в коридор и стал искать кого-нибудь. Я увидел другую сестру.

– Где madame Генри?

– Только что какую-то даму взяли в родильную.

– Где это?

– Пойдемте, я вам покажу.

Она повела меня в конец коридора. Дверь родильной была приотворена. Я увидел Кэтрин на столе, покрытую простыней. У стола стояла сестра, а с другой стороны, возле каких-то цилиндров – доктор. Доктор держал в руке резиновую маску, прикрепленную к трубке.

– Я дам вам халат, и вы сможете войти, – сказала сестра. – Идите, пожалуйста, сюда.

Она надела на меня белый халат и заколола его сзади у ворота английской булавкой.

– Теперь можете войти, – сказала она. Я вошел в комнату.

– Это ты, милый? – сказала Кэтрин напряженным голосом. – Что-то дело не двигается.

– Вы monsieur Генри? – спросил доктор.

– Да. Как тут у вас, доктор?

– Все идет очень хорошо, – сказал доктор. – Мы перешли сюда, чтобы можно было давать газ во время схваток.

– Дайте, – сказала Кэтрин.

Доктор накрыл ее лицо резиновой маской и повернул какой-то диск, и я увидел, как Кэтрин глубоко и быстро задышала. Потом она оттолкнула маску. Доктор выключил аппарат.

– Не очень сильная. Вот недавно была одна очень сильная. Доктор сделал так, что меня как будто не было. Правда, доктор? – у нее был странный голос. Он повысился на слове «доктор». Доктор улыбнулся.

– Дайте, – сказала Кэтрин. Она крепко прижала резину к лицу и быстро дышала. Я услышал, как она слегка застонала. Потом она сдвинула маску и улыбнулась.

– Эта была сильнее, – сказала она. – Это была очень сильная. Ты не беспокойся, милый. Уходи. Позавтракай еще раз.

– Я побуду здесь, – сказал я.

* * *

Мы поехали в больницу около трех часов утра. В полдень Кэтрин все еще была в родильной. Схватки опять стали слабее. Вид у нее был очень усталый и измученный, но она все еще бодрилась.

– Никуда я не гожусь, милый, – сказала она. – Так обидно. Я думала, у меня все пройдет очень легко. А теперь – вот, опять… – она протянула руку за маской и положила ее себе на лицо. Доктор повернул диск и следил за ней. Схватка скоро кончилась.

– Эта так себе, – сказала Кэтрин. – Она улыбалась. – Мне ужасно нравится этот газ. Чудесная вещь!

– Мы возьмем немного домой, – сказал я.

– Сейчас еще будет, – сказала Кэтрин торопливо. Доктор повернул диск и посмотрел на часы.

– Какой теперь промежуток между схватками? – спросил я.

– Около минуты.

– Вы не голодны?

– Я сейчас пойду завтракать, – сказал он.

– Вам непременно нужно поесть, доктор, – сказала Кэтрин. – До чего мне обидно, что я так долго вожусь. Может быть, мой муж сумеет давать мне газ пока?

– Если хотите, – сказал доктор. – Будете поворачивать до цифры два.

– Понимаю, – сказал я. На диске была стрелка, и он вращался с помощью рычажка.

– Дайте, – сказала Кэтрин. Она крепко прижала маску к лицу. Я повернул диск до цифры два, а когда Кэтрин отняла маску, повернул его назад. Я был очень рад, что доктор дал мне занятие.

– Это ты давал газ, милый? – спросила Кэтрин. Она погладила мою руку.

– Я.

– Какой ты хороший!

Она была немного пьяна от газа.

– Я поем в соседней комнате, – сказал доктор. – Чуть что – вы можете меня позвать.

Я смотрел, как он ест; потом, немного погодя, я увидел, что он прилег и курит папиросу. Время шло. Кэтрин все больше уставала.

– Как ты думаешь, я все-таки сумею родить? – спросила она.

– Конечно, сумеешь.

– Я стараюсь, как только могу. Я толкаю, но оно опять уходит. Сейчас будет. Дай скорей.

В два часа я вышел и пошел поесть. В кафе было несколько человек, и на столиках стоял кофе и рюмки с киршвассером. Я сел за столик.

– Что у вас есть? – спросил я кельнера.

– Второй завтрак уже кончился.

– Разве нет порционных блюд?

– Можно приготовить choucroute.1

– Дайте choucroute и пива.

– Кружку или полкружки?

– Полкружки светлого.

Кельнер принес порцию Sauerkraut2 с ломтиком ветчины сверху и сосиской, зарытой в горячую, пропитанную вином капусту. Я ел капусту и пил пиво. Я был очень голоден. Я смотрел на публику за столиками кафе. За одним столиком играли в карты. Двое мужчин за соседним столиком разговаривали и курили. Кафе было полно дыма. За цинковой стойкой, где я завтракал утром, было теперь трое: старик, полная женщина в черном платье, которая сидела у кассы и следила за всем, что подается на столики, и мальчик в фартуке. Я думал о том, сколько у этой женщины детей и как она их рожала.

Покончив с choucroute, я пошел назад, в больницу. На улице было теперь совсем чисто. Ведер с отбросами не было. День был облачный, но солнце старалось пробиться. Я поднялся в лифте, вышел и пошел по коридору в комнату Кэтрин, где я оставил свой белый халат. Я надел его и заколол сзади у ворота. Я посмотрел в зеркало и подумал, что я похож на бородатого шарлатана. Я пошел по коридору в родильную. Дверь была закрыта, и я постучал. Никто не ответил; тогда я повернул ручку и вошел. Доктор сидел возле Кэтрин. Сестра что-то делала на другом конце комнаты.

– Вот ваш муж, – сказал доктор.

– Ах, милый, доктор такой чудный! – сказала Кэтрин очень странным голосом. – Он мне рассказывал такой чудный анекдот, а когда было уж очень больно, он сделал так, что меня как будто совсем не стало. Он чудный. Вы чудный, доктор.

– Ты пьяна, – сказал я.

– Я знаю, – сказала Кэтрин. – Только не нужно говорить об этом. – Потом: – Дайте скорее. Дайте скорее.

Она вцепилась в маску и дышала часто и прерывисто, так что в респираторе щелкало. Потом она глубоко вздохнула, и доктор протянул левую руку и снял с нее маску.

– Эта была очень сильная, – сказала Кэтрин. У нее был очень странный голос. – Теперь я уже не умру, милый. Я уже прошла через самое опасное, когда я могла умереть. Ты рад?

– Вот и не возвращайся туда опять.

– Не буду. Впрочем, я не боюсь этого. Я не умру, милый.

– Вы такой глупости не сделаете, – сказал доктор. – Вы не умрете и не оставите вашего мужа одного.

– Нет, нет. Я не умру. Я не хочу умирать. Это глупо – умереть. Вот опять. Дайте скорее.

Немного погодя доктор сказал:

– Выйдите на несколько минут, мистер Генри, я исследую вашу жену.

– Он хочет посмотреть, как двигается дело, – сказала Кэтрин. – Ты потом приходи назад. Можно, доктор?

– Да, – сказал доктор. – Я за ним пошлю, когда можно будет.

Я вышел из родильной и пошел по коридору в палату, куда должны были привезти Кэтрин после того, как родится ребенок. Я сел на стул и огляделся по сторонам. В кармане у меня лежала газета, которую я купил, когда ходил завтракать, и я стал читать ее. За окном уже темнело, и я зажег свет, чтобы можно было читать. Немного погодя я перестал читать и погасил свет и смотрел, как темнеет за окном. Странно, почему доктор не посылает за мной. Может быть, это лучше, что я ушел оттуда. Он, видимо, хотел, чтобы я ушел. Я посмотрел на часы. Если еще десять минут никто не придет, я все равно вернусь туда.

Бедная, бедная моя Кэт. Вот какой ценой приходится платить за то, что спишь вместе. Вот когда захлопывается ловушка. Вот что получают за то, что любят друг друга. Хорошо еще, что существует газ. Что же это было раньше, без анестезии? Как начнется, точно в мельничное колесо попадаешь. Кэтрин очень легко перенесла всю беременность. Это было совсем не так плохо. Ее даже почти не тошнило. До самого последнего времени у нее не было особенно неприятных ощущений. Но под конец она все-таки попалась. От расплаты не уйдешь. Черта с два! И будь мы хоть пятьдесят раз женаты, было бы то же самое. А вдруг она умрет? Она не умрет. Теперь от родов не умирают. Все мужья так думают. Да, но вдруг она умрет? Она не умрет. Ей только трудно. Первые роды обычно бывают затяжные. Ей просто трудно. Потом мы будем говорить: как трудно было, а Кэтрин будет говорить: не так уж и трудно. А вдруг она умрет? Она не может умереть. Да, но вдруг она умрет? Не может этого быть, говорят тебе. Не будь дураком. Просто ей трудно. Просто это так природой устроено, мучиться. Это ведь первые роды, а они почти всегда бывают затяжные. Да, но вдруг она умрет? Не может она умереть. Почему она должна умереть? Какие могут быть причины, чтобы она умерла? Просто должен родиться ребенок, побочный продукт миланских ночей. Из-за него все огорчения, а потом он родится, и о нем заботишься, и, может быть, начинаешь любить его. У нее ничего нет опасного. А вдруг она умрет? Она не может умереть. А вдруг она умрет? Тогда что, а? Вдруг она умрет?

Доктор вошел в комнату.

– Ну, как, доктор?

– Никак.

– Что вы хотите сказать?

– То, что говорю. Я только что исследовал ее… – он подробно рассказал о результатах исследования. – Потом я еще подождал. Но дело не подвигается.

– Что вы советуете?

– Есть два пути: или щипцы, но при этом могут быть разрывы и вообще это довольно опасно для роженицы, не говоря уже о ребенке, или кесарево сечение.

– А кесарево сечение очень опасно? Вдруг она умрет?

– Не более, чем нормальные роды.

– Вы можете сделать это сами?

– Да. Мне понадобится около часу, чтобы все приготовить и вызвать необходимый персонал. Может быть, даже меньше.

– Что, по-вашему, лучше?

– Я бы рекомендовал кесарево сечение. Если б это была моя жена, я делал бы кесарево сечение.

– Какие могут быть последствия?

– Никаких. Только шрам.

– А инфекция?

– При наложении щипцов опасность инфекции больше.

– А что, если ничего не делать и просто ждать?

– Рано или поздно придется что-нибудь сделать. Madame Генри уже и так потеряла много сил. Чем скорее мы приступим к операции, тем лучше.

– Приступайте как можно скорее, – сказал я.

– Сейчас пойду распоряжусь.

Я пошел в родильную. Кэтрин лежала на столе, большая под простыней, очень бледная и усталая. Сестра была возле нее.

– Ты дал согласие? – спросила она.

– Да.

– Ну, вот и хорошо. Теперь через час все пройдет. У меня уже нет больше сил, милый. Я больше не могу. Дай, дай скорее. Не помогает. Боже мой, не помогает.

– Дыши глубже.

– Я дышу. Боже мой, уже не помогает. Не помогает.

– Дайте другой цилиндр, – сказал я сестре.

– Это новый цилиндр.

– Я такая глупая, милый, – сказала Кэтрин. – Но только правда, больше не помогает. – Она вдруг заплакала. – Я так хотела родить маленького и никому не причинять неприятностей, и теперь у меня уже нет сил, и я больше не могу, и газ уже не помогает. Милый, уже совсем не помогает. Пусть я умру, только чтоб это кончилось. О милый, милый, сделай так, чтобы все кончилось. Вот опять. О-о, о-о, о-о! – Она, всхлипывая, дышала под маской. – Не помогает. Не помогает. Не помогает. Прости меня, милый. Не надо плакать. Прости меня. Я больше не могу. Бедный ты мой! Я тебя так люблю, я еще постараюсь. Вот сейчас я постараюсь. Разве нельзя дать еще что-нибудь? Если бы только мне дали еще что-нибудь!

– Я сделаю так, что газ подействует. Я поверну до отказа.

– Вот сейчас дай.

Я повернул диск до отказа, и когда она задышала тяжело и глубоко, ее пальцы, державшие маску, разжались. Я выключил аппарат и снял с нее маску. Она вернулась очень издалека.

– Как хорошо, милый. Какой ты добрый.

– Потерпи, ведь ты у меня храбрая. А то я не могу все время так делать. Это может убить тебя.

– Я уже не храбрая, милый. Я совсем сломлена. Меня сломили. Я теперь знаю.

– Со всеми так бывает.

– Но ведь это ужасно. Мучают до тех пор, пока не сломят.

– Еще час, и все кончится.

– Как хорошо! Милый, я ведь не умру, правда?

– Нет. Я тебе обещаю, что ты не умрешь.

– А то я не хочу умереть и оставить тебя одного, но только я так устала, и я чувствую, что умру.

– Глупости. Все так чувствуют.

– Иногда я просто знаю, что так будет.

– Так не будет. Так не может быть.

– А если?

– Я тебе не позволю.

– Дай мне скорее. Дай, дай мне.

Потом опять:

– Я не умру. Я сама себе не позволю.

– Конечно, ты не умрешь.

– Ты будешь со мной?

– Да, только я не буду смотреть.

– Хорошо. Но ты не уходи.

– Нет, нет. Я никуда не уйду.

– Ты такой добрый. Вот опять дай. Дай еще. Не помогает!

Я повернул диск до цифры три, потом до цифры четыре. Я хотел, чтобы доктор скорей вернулся. Я боялся цифр, которые идут после двух.

Наконец пришел другой доктор и две сестры, и они переложили Кэтрин на носилки с колесами, и мы двинулись по коридору. Носилки быстро проехали по коридору и въехали в лифт, где всем пришлось тесниться к стенкам, чтобы дать им место; потом вверх, потом дверь настежь, и из лифта на площадку, и по коридору на резиновых шинах в операционную. Я не узнал доктора в маске и в шапочке. Там был еще один доктор и еще сестры.

– Пусть мне дадут что-нибудь, – сказала Кэтрин. – Пусть мне дадут что-нибудь. Доктор, пожалуйста, дайте мне столько, чтобы подействовало.

Один из докторов накрыл ей лицо маской, и я заглянул в дверь и увидел яркий маленький амфитеатр операционной.

– Вы можете войти вон в ту дверь и там посидеть, – сказала мне сестра.

За барьером стояли скамьи, откуда виден был белый стол и лампы. Я посмотрел на Кэтрин. Ее лицо было накрыто маской, и она лежала теперь неподвижно. Носилки повезли вперед. Я повернулся и пошел по коридору. Ко входу на галерею торопливо шли две сестры.

– Кесарево сечение, – сказала одна. – Сейчас будут делать кесарево сечение.

Другая засмеялась. – Мы как раз вовремя. Вот повезло! – Они вошли в дверь, которая вела на галерею.

Подошла еще одна сестра. Она тоже торопилась.

– Входите, что же вы. Входите, – сказала она.

– Я подожду здесь.

Она торопливо вошла. Я стал ходить взад и вперед по коридору. Я боялся войти. Я посмотрел в окно. Было темно, но в свете от окна я увидел, что идет дождь. Я вошел в какую-то комнату в конце коридора и посмотрел на ярлыки бутылок в стеклянном шкафу. Потом я вышел, и стоял в пустом коридоре, и смотрел на дверь операционной.

Вышел второй доктор и за ним сестра. Доктор держал обеими руками что-то похожее на свежеободранного кролика и, торопливо пройдя по коридору, вошел в другую дверь. Я подошел к двери, в которую он вошел, и увидел, что они что-то делают с новорожденным ребенком. Доктор поднял его, чтоб показать мне. Он поднял его за ноги и шлепнул.

– У него все в порядке?

– Прекрасный мальчишка. Кило пять будет.

Я не испытывал к нему никаких чувств. Он как будто не имел ко мне отношения. У меня не было отцовского чувства.

– Разве вы не гордитесь своим сыном? – спросила сестра. Они обмывали его и заворачивали во что-то. Я видел маленькое темное личико и темную ручку, но не замечал никаких движений и не слышал крика. Доктор снова стал что-то с ним делать. У него был озабоченный вид.

– Нет, – сказал я. – Он едва не убил свою мать.

– Он не виноват в этом, бедный малыш. Разве вы не хотели мальчика?

– Нет, – сказал я. Доктор все возился над ним. Он поднял его за ноги и шлепал. Я не стал смотреть на это. Я вышел в коридор. Я теперь мог войти и посмотреть. Я вошел через дверь, которая вела на галерею, и спустился на несколько ступеней. Сестры, сидевшие у барьера, сделали мне знак спуститься к ним. Я покачал головой. Мне достаточно было видно с моего места.

Я думал, что Кэтрин умерла. Она казалась мертвой. Ее лицо, та часть его, которую я мог видеть, было серое. Там, внизу, под лампой, доктор зашивал широкую, длинную, с толстыми краями, раздвинутую пинцетами рану. Другой доктор в маске давал наркоз. Две сестры в масках подавали инструменты. Это было похоже на картину, изображающую инквизицию. Я знал, что я мог быть там и видеть все, но я был рад, что не видел. Вероятно, я бы не смог смотреть, как делали разрез, но теперь я смотрел, как края раны смыкались в широкий торчащий рубец под быстрыми, искусными на вид стежками, похожими на работу сапожника, и я был рад. Когда края раны сомкнулись до конца, я вышел в коридор и снова стал ходить взад и вперед. Немного погодя вышел доктор.

– Ну, как она?

– Ничего. Вы смотрели?

У него был усталый вид.

– Я видел, как вы зашивали. Мне показалось, что разрез очень длинный.

– Вы думаете?

– Да. Шрам потом сгладится?

– Ну конечно.

Немного погодя выкатили носилки и очень быстро повезли их коридором к лифту. Я пошел рядом. Кэтрин стонала. Внизу, в палате, ее уложили в постель. Я сел на стул в ногах постели. Сестра уже была в палате. Я поднялся и стал у постели. В палате было темно. Кэтрин протянула руку.

– Ты здесь, милый? – сказала она. Голос у нее был очень слабый и усталый.

– Здесь, родная.

– Какой ребенок?

– Ш-ш, не разговаривайте, – сказала сестра.

– Мальчик. Он длинный, и толстый, и темный.

– У него все в порядке?

– Да, – сказал я. – Прекрасный мальчик.

Я видел, что сестра как-то странно посмотрела на меня.

– Я страшно устала, – сказала Кэтрин. – И у меня все так болит. А как ты, милый?

– Очень хорошо. Не разговаривай.

– Ты такой хороший. О милый, как у меня все болит! А на кого он похож?

– Он похож на ободранного кролика со сморщенным стариковским лицом.

– Вы лучше уйдите, – сказала сестра. – Madame Генри нельзя разговаривать.

– Я побуду в коридоре, – сказал я.

– Иди поешь чего-нибудь.

– Нет. Я побуду в коридоре.

Я поцеловал Кэтрин. Лицо у нее было совсем серое, измученное и усталое.

– Можно вас на минутку, – сказал я сестре. Она вышла вместе со мной в коридор. Я немного отошел от двери.

– Что с ребенком? – спросил я.

– Разве вы не знаете?

– Нет.

– Он был неживой.

– Он был мертвый?

– У него не смогли вызвать дыхание. Пуповина обвилась вокруг шеи.

– Значит, он мертвый?

– Да. Так жалко. Такой чудный крупный ребенок. Я думала, вы знаете.

– Нет, – сказал я. – Вы идите туда, к madame. Я сел на стул перед столиком, на котором сбоку лежали наколотые на проволоку отчеты сестер, и посмотрел в окно. Я ничего не видел, кроме темноты и дождя, пересекавшего светлую полосу от окна. Так вот в чем дело! Ребенок был мертвый. Вот почему у доктора был такой усталый вид. Но зачем они все это проделывали над ним там, в комнате? Вероятно, надеялись, что у него появится дыхание и он оживет. Я не был религиозен, но я знал, что его нужно окрестить. А если он совсем ни разу не вздохнул? Ведь это так. Он совсем не жил. Только в Кэтрин. Я часто чувствовал, как он там ворочается. А в последние дни нет. Может быть, он еще тогда задохся. Бедный малыш! Жаль, что я сам не задохся так, как он. Нет, не жаль. Хотя тогда ведь не пришлось бы пройти через все эти смерти. Теперь Кэтрин умрет. Вот чем все кончается. Смертью. Не знаешь даже, к чему все это. Не успеваешь узнать. Тебя просто швыряют в жизнь и говорят тебе правила, и в первый же раз, когда тебя застанут врасплох, тебя убьют. Или убьют ни за что, как Аймо. Или заразят сифилисом, как Ринальди. Но рано или поздно тебя убьют. В этом можешь быть уверен. Сиди и жди, и тебя убьют.

Однажды на привале в лесу я подложил в костер корягу, которая кишела муравьями. Когда она загорелась, муравьи выползли наружу и сначала двинулись к середине, где был огонь, потом повернули и побежали к концу коряги. Когда на конце их набралось слишком много, они стали падать в огонь. Некоторым удалось выбраться, и, обгорелые, сплющенные, они поползли прочь, сами не зная куда. Но большинство ползло к огню, и потом опять назад, и толпилось на холодном конце, и потом падало в огонь. Помню, я тогда подумал, что это похоже на светопреставление и что вот блестящий случай для меня изобразить мессию, вытащить корягу из огня и отбросить ее туда, где муравьи смогут выбраться на землю. Но вместо этого я лишь выплеснул на корягу воду из оловянной кружки, которую мне нужно было опорожнить, чтобы налить туда виски и потом уже разбавить водой. Вероятно, вода, вылитая на горящую корягу, только ошпарила муравьев.

Я сидел в коридоре и ждал вестей о состоянии Кэтрин. Сестра все не выходила, и немного погодя я встал, подошел к двери, тихонько приоткрыл ее и заглянул в палату. Сначала я ничего не мог разглядеть, так как в коридоре горел яркий свет, а в палате было темно. Потом я увидел сестру на стуле у кровати, голову Кэтрин на подушках и всю ее, такую плоскую под простыней. Сестра приложила палец к губам, потом встала и подошла к двери.

– Ну, как она? – спросил я.

– Ничего, все в порядке, – ответила сестра. – Вы бы пошли поужинать; а потом можете прийти опять, если хотите.

Я пошел по коридору, спустился по лестнице, вышел из подъезда больницы и под дождем по темной улице направился в кафе. Оно было ярко освещено, и за всеми столиками сидели люди. Я не мог найти места, и кельнер подошел ко мне, и взял мое мокрое пальто и шляпу, и указал мне на незанятый стул у столика, за которым какой-то пожилой человек пил пиво и читал вечернюю газету. Я сел и спросил у кельнера, какое сегодня plat du jour.3

– Тушеная телятина, но она уже кончилась.

– Что можно получить на ужин?

– Яичницу с ветчиной, омлет с сыром или choucroute.

– Я ел choucroute сегодня утром, – сказал я.

– Верно, – сказал он. – Верно. Сегодня утром вы ели choucroute.

Это был человек средних лет, с лысиной, на которую тщательно начесаны были волосы. У него было доброе лицо.

– Что вы желаете? Яичницу с ветчиной или омлет с сыром?

– Яичницу с ветчиной, – сказал я, – и пиво.

– Demi-blonde?

– Да, – сказал я.

– Видите, я помню, – сказал он. – Утром вы тоже заказывали demi-blonde.

Я съел яичницу с ветчиной и выпил пиво. Яичницу с ветчиной подали в круглом судочке – внизу была ветчина, а сверху яичница. Она была очень горячая, и первый кусок мне пришлось запить пивом, чтобы остудить рот. Я был голоден и заказал еще. Я выпил несколько стаканов пива. Я ни о чем не думал, только читал газету, которую держал мой сосед. Там говорилось о прорыве на английском участке фронта. Когда сосед заметил, что я читаю его газету, он перевернул ее. Я хотел было спросить газету у кельнера, но я не мог сосредоточиться. В кафе было жарко и душно. Многие из сидевших за столиками знали друг друга. За несколькими столиками играли в карты. Кельнеры сновали между стойками и столами, разнося напитки. Двое мужчин вошли и не могли найти себе места. Они остановились против моего столика. Я заказал еще пива. Я еще не мог уйти. Возвращаться в больницу было рано. Я старался ни о чем не думать и быть совершенно спокойным. Вошедшие постояли немного, но никто не вставал, и они ушли. Я выпил еще пива. Передо мной на столе была уже целая стопка блюдец. Человек, сидевший напротив меня, снял очки, спрятал их в футляр, сложил газету и сунул ее в карман и теперь смотрел по сторонам, держа в руке рюмку с ликером. Вдруг я почувствовал, что должен идти. Я позвал кельнера, заплатил по счету, надел пальто, взял шляпу и вышел на улицу. Под дождем я вернулся в больницу.

Наверху в коридоре мне встретилась сестра.

– Я только что звонила вам в отель, – сказала она.

Что-то оборвалось у меня внутри.

– Что случилось?

– У madame Генри было кровотечение.

– Можно мне войти?

– Нет, сейчас нельзя. Там доктор.

– Это опасно?

– Это очень опасно.

Сестра вошла в палату и закрыла за собой дверь. Я сидел у дверей в коридоре. У меня внутри все было пусто. Я не думал. Я не мог думать. Я знал, что она умрет, и молился, чтоб она не умерла. Не дай ей умереть. Господи, господи, не дай ей умереть. Я все исполню, что ты велишь, только не дай ей умереть. Нет, нет, нет, милый господи, не дай ей умереть. Милый господи, не дай ей умереть. Нет, нет, нет, не дай ей умереть. Господи, сделай так, чтобы она не умерла. Я все исполню, только не дай ей умереть. Ты взял ребенка, но не дай ей умереть. Это ничего, что ты взял его, только не дай ей умереть. Господи, милый господи, не дай ей умереть.

Сестра приоткрыла дверь и сделала мне знак войти. Я последовал за ней в палату. Кэтрин не оглянулась, когда я вошел. Я подошел к постели. Доктор стоял у постели с другой стороны. Кэтрин взглянула на меня и улыбнулась. Я склонился над постелью и заплакал.

– Бедный ты мой, – сказала Кэтрин совсем тихо. Лицо у нее было серое.

– Все хорошо, Кэт, – сказал я. – Скоро все будет совсем хорошо.

– Скоро я умру, – сказала она. Потом помолчала немного и сказала: – Я не хочу.

Я взял ее за руку.

– Не тронь меня, – сказала она. Я выпустил ее руку. Она улыбнулась. – Бедный мой! Трогай сколько хочешь.

– Все будет хорошо, Кэт. Я знаю, что все будет хорошо.

– Я думала написать тебе письмо на случай чего-нибудь, но так и не написала.

– Хочешь, чтоб я позвал священника или еще кого-нибудь?

– Только тебя, – сказала она. Потом, спустя несколько минут: – Я не боюсь. Я только не хочу.

– Вам нельзя столько разговаривать, – сказал доктор.

– Хорошо, не буду, – сказала Кэтрин.

– Хочешь чего-нибудь, Кэт? Что-нибудь тебе дать?

Кэтрин улыбнулась. – Нет. – Потом, спустя несколько минут: – Ты не будешь с другой девушкой так, как со мной? Не будешь говорить наших слов? Скажи.

– Никогда.

– Но я хочу, чтоб у тебя были девушки.

– Они мне не нужны.

– Вы слишком много разговариваете, – сказал доктор. – Monsieur Генри придется выйти. Позже он может опять прийти. Вы не умрете. Не говорите глупостей.

– Хорошо, – сказала Кэтрин. – Я буду приходить к тебе по ночам, – сказала она. Ей было очень трудно говорить.

– Пожалуйста, выйдите из палаты, – сказал доктор. – Ей нельзя разговаривать.

Кэтрин подмигнула мне; лицо у нее стало совсем серое.

– Ничего, я побуду в коридоре, – сказал я.

– Ты не огорчайся, милый, – сказала Кэтрин. – Я ни капельки не боюсь. Это только скверная шутка.

– Ты моя дорогая, храбрая девочка.

Я ждал в коридоре за дверью. Я ждал долго. Сестра вышла из палаты и подошла ко мне.

– Madame Генри очень плохо, – сказала она. – Я боюсь за нее.

– Она умерла?

– Нет, но она без сознания.

По-видимому, одно кровотечение следовало за другим. Невозможно было остановить кровь. Я вошел в палату и оставался возле Кэтрин, пока она не умерла. Она больше не приходила в себя, и скоро все кончилось.

* * *

В коридоре я обратился к доктору:

– Что-нибудь нужно еще сегодня сделать?

– Нет. Ничего делать не надо. Может быть, проводить вас в отель?

– Нет, благодарю вас. Я еще побуду здесь.

– Я знаю, что тут ничего не скажешь. Не могу выразить…

– Да, – сказал я, – тут ничего не скажешь.

– Спокойной ночи, – сказал он. – Может быть, мне вас все-таки проводить?

– Нет, спасибо.

– Больше ничего нельзя было сделать, – сказал он. – Операция показала…

– Я не хочу говорить об этом, – сказал я.

– Мне бы хотелось проводить вас в отель.

– Нет, благодарю вас.

Он пошел по коридору. Я вернулся к двери палаты.

– Сейчас нельзя, – сказала одна из сестер.

– Можно, – сказал я.

– Нет, еще нельзя.

– Уходите отсюда, – сказал я. – И та тоже.

Но когда я заставил их уйти и закрыл дверь и выключил свет, я понял, что это ни к чему. Это было словно прощание со статуей. Немного погодя я вышел и спустился по лестнице и пошел к себе в отель под дождем.


Примечания

1 кислая капуста (франц.)

2 кислая капуста (нем.)

3 Дежурное блюдо (франц.)



 






Реклама

 

При заимствовании материалов с сайта активная ссылка на источник обязательна.
© 2016 "Хемингуэй Эрнест Миллер"