Эрнест Хемингуэй
Эрнест Хемингуэй
 
Мой мохито в Бодегите, мой дайкири во Флоредите

Прощай, оружие! Глава пятая.

На следующий день я снова пошел к мисс Баркли. Ее не было в саду, и я свернул к боковому входу виллы, куда подъезжали санитарные машины. Войдя, я увидел старшую сестру госпиталя, которая сказала мне, что мисс Баркли на дежурстве.

– Война, знаете ли.

Я сказал, что знаю.

– Вы тот самый американец, который служит в итальянской армии? – спросила она.

– Да, мэм.

– Как это случилось? Почему вы не пошли к нам?

– Сам не знаю, – сказал я. – А можно мне теперь перейти к вам?

– Боюсь, что теперь нельзя. Скажите, почему вы пошли в итальянскую армию?

– Я жил в Италии, – сказал я, – и я говорю по-итальянски.

– О! – сказала она. – Я изучаю итальянский. Очень красивый язык.

– Говорят, можно выучиться ему в две недели.

– Ну нет, я не выучусь в две недели. Я уже занимаюсь несколько месяцев. Если хотите повидать ее, можете зайти после семи часов. Она сменится к этому времени. Но не приводите с собой разных итальянцев.

– Несмотря на красивый язык?

– Да. Несмотря даже на красивые мундиры.

– До свидания, – сказал я.

– A rivederci, tenente.1

– A rivederla. – Я отдал честь и вышел. Невозможно отдавать честь иностранцам так, как это делают в Италии, и при этом не испытывать замешательства. Итальянская манера отдавать честь, видимо, не рассчитана на экспорт.

День был жаркий. Утром я ездил в верховья реки, к предмостному укреплению у Плавы. Оттуда должно было начаться наступление. В прошлом году продвигаться по тому берегу было невозможно, потому что лишь одна дорога вела от перевала к понтонному мосту и она почти на протяжении мили была открыта пулеметному и орудийному огню. Кроме того, она была недостаточно широка, чтобы вместить весь необходимый для наступления транспорт, и австрийцы могли устроить там настоящую бойню. Но итальянцы перешли реку и продвинулись по берегу в обе стороны, так что теперь они удерживали на австрийском берегу реки полосу мили в полторы. Это давало им опасное преимущество, и австрийцам не следовало допускать, чтобы они закрепились там. Я думаю, тут проявлялась взаимная терпимость, потому что другое предмостное укрепление, ниже по реке, все еще оставалось в руках австрийцев. Австрийские окопы были ниже, на склоне горы, всего лишь в нескольких ярдах от итальянских позиций. Раньше на берегу был городок, но его разнесли в щепы. Немного дальше были развалины железнодорожной станции и разрушенный мост, который нельзя было починить и использовать, потому что он просматривался со всех сторон.

Я проехал по узкой дороге вниз, к реке, оставил машину на перевязочном пункте под выступом холма, переправился через понтонный мост, защищенный отрогом горы, и обошел окопы на месте разрушенного городка и у подножия склона. Все были в блиндажах. Я увидел сложенные наготове ракеты, которыми пользовались для вызова огневой поддержки артиллерии или для сигнализации, когда была перерезана связь. Было тихо, жарко и грязно. Я посмотрел через проволочные заграждения на австрийские позиции. Никого не было видно. Я выпил с знакомым капитаном в одном из блиндажей и через мост возвратился назад.

Достраивалась новая широкая дорога, которая переваливала через гору и зигзагами спускалась к мосту. Наступление должно было начаться, как только эта дорога будет достроена. Она шла лесом, круто изгибаясь. План был такой: все подвозить по новой дороге, пустые же грузовики и повозки, санитарные машины с ранеными и весь обратный транспорт направлять по старой узкой дороге. Перевязочный пункт находился на австрийском берегу под выступом холма, и раненых должны были на носилках нести через понтонный мост. Предполагалось сохранить этот порядок и после начала наступления. Как я себе представлял, последняя миля с небольшим новой дороги, там, где кончался уклон, должна была простреливаться австрийской артиллерией. Дело могло обернуться скверно. Но я нашел место, где можно было укрыть машины после того, как они пройдут этот последний опасный перегон, и где они могли дожидаться, пока раненых перенесут через понтонный мост. Мне хотелось проехать по новой дороге, но она не была еще закончена. Она была широкая, с хорошо рассчитанным профилем, и ее изгибы выглядели очень живописно в просветах на лесистом склоне горы. Для машин с их сильными тормозами спуск будет нетруден, и, во всяком случае, вниз ведь они пойдут порожняком. Я поехал по узкой дороге обратно.

Двое карабинеров задержали машину. Впереди на дороге разорвался снаряд, и пока мы стояли, разорвалось еще три. Это были 77-миллиметровки, и когда они летели, слышен был свистящий шелест, а потом резкий, короткий взрыв, вспышка, и серый дым застилал дорогу. Карабинеры сделали нам знак ехать дальше. Поравнявшись с местами взрывов, я объехал небольшие воронки и почувствовал запах взрывчатки и запах развороченной глины, и камня, и свежераздробленного кремня. Я вернулся в Горицию, на нашу виллу, и, как я уже сказал, пошел к мисс Баркли, которая оказалась на дежурстве.

За обедом я ел очень быстро и сейчас же снова отправился на виллу, где помещался английский госпиталь. Вилла была очень большая и красивая, и перед домом росли прекрасные деревья. Мисс Баркли сидела на скамейке в саду. С ней была мисс Фергюсон. Они, казалось, обрадовались мне, и спустя немного мисс Фергюсон попросила извинения и встала.

– Я вас оставлю вдвоем, – сказала она. – Вы отлично обходитесь без меня.

– Не уходите, Эллен, – сказала мисс Баркли.

– Нет, уж я пойду. Мне надо писать письма.

– Покойной ночи, – сказал я.

– Покойной ночи, мистер Генри.

– Не пишите ничего такого, что смутило бы цензора.

– Не беспокойтесь. Я пишу только про то, в каком красивом месте мы живем и какие все итальянцы храбрые.

– Продолжайте в том же роде, и вы получите орден.

– Буду очень рада. Покойной ночи, Кэтрин.

– Я скоро зайду к вам, – сказала мисс Баркли.

Мисс Фергюсон скрылась в темноте.

– Она славная, – сказал я.

– О да. Она очень славная. Она сестра.

– А вы разве не сестра?

– О нет. Я то, что называется VAD2. Мы работаем очень много, но нам не доверяют.

– А почему?

– Не доверяют тогда, когда дела нет. Когда работы много, тогда доверяют.

– В чем же разница?

– Сестра – это вроде доктора. Нужно долго учиться. А VAD кончают только краткосрочные курсы.

– Понимаю.

– Итальянцы не хотели допускать женщин так близко к фронту. Так что у нас тут особый режим. Мы никуда не выходим.

– Но я могу приходить сюда?

– Ну конечно. Здесь не монастырь.

– Давайте забудем про войну.

– Это не так просто. В таком месте трудно забыть про войну.

– А все-таки забудем.

– Хорошо.

Мы посмотрели друг на друга в темноте. Она мне показалась очень красивой, и я взял ее за руку. Она не отняла руки, и я потянулся и обнял ее за талию.

– Не надо, – сказала она. Я не отпускал ее.

– Почему?

– Не надо.

– Надо, – сказал я. – Так хорошо.

Я наклонился в темноте, чтобы поцеловать ее, и что-то обожгло меня коротко и остро. Она сильно ударила меня по лицу. Удар пришелся по глазам и переносице, и на глазах у меня выступили слезы.

– Простите меня, – сказала она.

Я почувствовал за собой некоторое преимущество.

– Вы поступили правильно.

– Нет, вы меня, пожалуйста, простите, – сказала она. – Но это так противно получилось – сестра с офицером в выходной вечер. Я не хотела сделать вам больно. Вам больно?

Она смотрела на меня в темноте. Я был зол и в то же время испытывал уверенность, зная все наперед, точно ходы в шахматной партии.

– Вы поступили совершенно правильно, – сказал я. – Я ничуть не сержусь.

– Бедненький!

– Видите ли, я живу довольно нелепой жизнью. Мне даже не приходится говорить по-английски. И потом, вы такая красивая.

Я смотрел на нее.

– Зачем вы все это говорите? Я ведь просила у вас прощения. Мы уже помирились.

– Да, – сказал я. – И мы перестали говорить о войне.

Она засмеялась. Первый раз я услышал, как она смеется. Я следил за ее лицом.

– Вы славный, – сказала она.

– Вовсе нет.

– Да. Вы добрый. Хотите, я сама вас поцелую?

Я посмотрел ей в глаза и снова обнял ее за талию и поцеловал. Я поцеловал ее крепко, и сильно прижал к себе, и старался раскрыть ей губы; они были крепко сжаты. Я все еще был зол, и когда я ее прижал к себе, она вдруг вздрогнула. Я крепко прижимал ее и чувствовал, как бьется ее сердце, и ее губы раскрылись и голова откинулась на мою руку, и я почувствовал, что она плачет у меня на плече.

– Милый! – сказала она. – Вы всегда будете добры ко мне, правда?

«Кой черт», – подумал я. Я погладил ее волосы и потрепал ее по плечу. Она плакала.

– Правда, будете? – она подняла на меня глаза. – Потому что у нас будет очень странная жизнь.

Немного погодя я проводил ее до дверей виллы, и она вошла, а я отправился домой. Вернувшись домой, я поднялся к себе в комнату. Ринальди лежал на постели. Он посмотрел на меня.

– Итак, ваши дела с мисс Баркли подвигаются?

– Мы с ней друзья.

– Вы сейчас похожи на пса в охоте.

Я не понял.

– На кого?

Он пояснил.

– Это вы, – сказал я, – похожи на пса, который…

– Стойте, – сказал он. – Еще немного, и мы наговорим друг другу обидных вещей. – Он засмеялся.

– Покойной ночи, – сказал я.

– Покойной ночи, кутинька.

Я подушкой сшиб его свечу и улегся в темноте. Ринальди поднял свечу, зажег и продолжал читать.


Примечания

1 До свидания, лейтенант (ит.)

2 Voluntary Aid Department (англ.) – женский добровольческий корпус обслуживания действующей армии



 






Реклама

 

При заимствовании материалов с сайта активная ссылка на источник обязательна.
© 2016 "Хемингуэй Эрнест Миллер"