Эрнест Хемингуэй
Эрнест Хемингуэй
 
Мой мохито в Бодегите, мой дайкири во Флоредите

Эрнест Хемингуэй. Смерть после полудня. Глава десятая

Бой с каждым из быков состоит из трех актов, и по-испански они называются los tres tercios de la lidia, дословно «три трети боя». Акт первый, то есть первый терсьо, в котором бык бросается на пикадоров, именуется la suerte de varas, или «испытание пиками». Слово suerte занимает важное место в испанском языке. По свидетельству словаря, оно означает вот что: Suerte, ж.р., случай, случайность, жребий, рок, удача, счастье, везенье, происшествие; состояние, условие, судьба, участь, вид, сорт; род, манера, способ, образ действий, искусный прием; трюк, номер, ловкость рук, а также участок площади, выделенный межевыми знаками. Так что перевод суэрте словом «испытание» или «маневр» весьма условен, как, впрочем, и любой перевод с испанского.

Действия пикадоров на арене и та работа, которую ведет матадор, кому вменено в обязанность защищать их своим плащом после спешивания, образуют собой содержание первого акта корриды.

Когда президент подаст сигнал об окончании этого акта и протрубит рожок, пикадоры покидают арену; начинается акт второй. После первого акта на арене нет лошадей, если не считать убитых, которых накрывают Презентом. Первый акт есть акт с плащами, пиками и лошадьми. В нем бык получает наибольшую возможность продемонстрировать свою свирепость или трусость.

Акт второй выстроен вокруг бандерилий. Это палки длиной короче ярда, а если точнее, то семидесяти сантиметров, со стальным гарпунообразным наконечником длиной четыре сантиметра. Их полагается вонзать парами в горбовидную мышцу на холке быка. Бандерильи нужны, чтобы завершить начатую пикадорами работу по утомлению быка и изменению посадки его головы. Обычно вонзают четыре пары бандерилий. Если это делается руками бандерильеро, или пеонами, то такая операция, прежде всего, должна выполняться быстро и из правильной позиции. Если же этим занимается сам матадор, он может позволить себе более обстоятельную подготовку под музыкальный аккомпанемент. Это самая живописная часть боя, именно она больше всего влечет к себе зрителя-новичка. Миссия бандерильеро заключается не только в том, чтобы уколами ослабить шейные мускулы и тем самым заставить быка опустить голову, но и убрать возможную склонность бодаться преимущественно вправо или влево, вонзая бандерильи в ту же половину шеи. Весь этот акт не должен растягиваться за пределы пяти минут. В противном случае бык стервенеет, а сам бой утрачивает нужный ритм; если же бык опасен и непредсказуем, у него появляется слишком много возможностей отомстить и атаковать кого угодно; такой бык развивает в себе склонность охотиться на человека — или «тюк», как его зовут испанцы, — за тканью, когда матадор выходит на последний акт со шпагой и мулетой.

Президент меняет акт после вонзания трех, самое большее, четырех пар бандерилий. Третьим и последним отделением является смерть. Третий терсьо состоит из трех частей. Вначале следуют бриндис, или приветствия, президенту, матадор посвящает быка ему или кому-то другому, после чего идет работа с мулетой. Мулета представляет собой алую ткань из саржи, которая висит на палке с острым шипом на одном конце и рукояткой на другом. Ткань насаживается так, чтобы свисать складками, и крепится возле рукояти барашковым винтом. В дословном переводе слово мулета означает «костыль», но в корриде оно относится к этой палке с алой саржей, которой матадор должен усмирить быка, подготовить его к убийству и, наконец, взяв мулету в левую руку, заставить быка опустить голову, после чего заколоть его ударом шпаги между лопатками.

Таковы три акта «бычьей» трагедии. Первый терсьо, лошадиный, дает понять, в чем состоят следующие два; если на то пошло, именно он делает их возможными. В первом акте бык выходит на арену с полным запасом сил, он уверен в себе, быстр, свиреп; настоящий конкистадор. Все его победы в первом акте. В конце первого акта он как бы торжествует. Расчистил арену от всадников, владеет ею единолично. Во втором акте над ним глумится невооруженный человек, бык получает чрезвычайно болезненные уколы бандерилий и теряет самоуверенность, его слепая ярость испаряется, и он сосредотачивает всю свою ненависть на индивидуальном объекте. В третьем акте ему противостоит человек-одиночка, который без посторонней помощи должен утвердить над ним свое превосходство с помощью тряпочки на палке — и затем убить: спереди, перегнувшись над правым рогом, погрузив шпагу в загривочную дугу между лопатками.

Когда я только начинал ходить на бои быков, единственная часть, которая мне не нравилась, была терсьо с бандерильями. Они производили в быке ошеломляюще резкое изменение. После вонзания бандерилий бык превращался в совершенно другого зверя, и я негодовал, видя потерю той дикости и свободолюбия, которые он приносил с собой на арену; тех самых качеств, которые достигают точки своего ярчайшего проявления при встрече с пикадорами. Но когда в ход пущены бандерильи, с быком покончено. Они — его приговор. Первый акт — это суд, второй акт — вынесение приговора, третий — казнь. Впоследствии, когда я узнал, насколько опаснее становится бык, уходящий в глухую оборону, как — после уколов бандерилий, которые его отрезвили и заставили поумерить быстроту ног, — он начинает целиться каждым ударом рога, подобно охотнику, который тщательно целится в какую-то конкретную птицу, а не палит по всей стае и мажет; и наконец, когда я узнал вещи, которые можно с ним вытворять будто с театральным реквизитом, когда он правильно замедлен, однако еще сохранил смелость и силу, мое восхищение быком не развеялось, а вот сочувствия к нему я испытываю не больше, чем к холсту, па котором написана картина, или к мрамору, который обтесывает скульптор.

Если не считать работ Бранкузи, я не знаю ни одной современной скульптуры, которая хоть в чем-то была бы равна пластике современного боя быков. Но коррида — искусство столь же не перманентное, как пение и танец, против которых предостерегал Леонардо; когда исполнитель исчезает, это искусство остается лишь в памяти тех, кто его видел, и умирает вместе с ними. Разглядывание фотографий или чтение описаний только убивают воспоминание о нем. Будь такое искусство перманентным, оно стало бы одним из главенствующих, однако оно недолговечно и прекращает существование вместе со своим создателем, в то время как искусство академическое невозможно даже оценить, пока хорошенько не закопают несущественную физическую гниль того, кто его сотворил. Это искусство имеет дело со смертью, и смерть стирает его с доски. Но оно никогда не утрачивается навсегда, поскольку во всех искусствах любые логические усовершенствования и открытия совершаются кем-то еще; и вот почему ничто в действительности не пропадает навечно, кроме самого человека. Было бы очень приятно сознавать, что если бы со смертью художника вдруг куда-то исчезали все его полотна, находки, к примеру, сделанные Сезанном, вовсе не сгинули бы, а были взяты на вооружение его подражателями. Ага, так они нас и послушались.

Предположим, полотна какого-то художника исчезают вместе с ним, а книжки писателя автоматически уничтожаются при его смерти и существуют лишь в памяти тех, кто их прочел. Именно это и происходит в корриде. Искусство, метод, практические усовершенствования, какие-то открытия — все это остается; но индивидуум, чьи действия их создали, тот, кто послужил лакмусовой бумажкой, первоисточником, исчезает, и пока не появится другой, столь же великий индивидуум, эти вещи, которые имитируются подражанием в отсутствие первоисточника, вскоре деформируются, ослабляются и теряют какую-либо связь с оригиналом. Искусство создается лишь индивидуумом. Индивидуум — это все, что у тебя было, есть и будет, и любые школы служат только для сортировки своих членов по масштабам неудач. Когда появляется великий художник, он использует все, что в его искусстве было открыто или известно до него, вынося вердикт — принимаем или бракуем — за время столь короткое, что знание, кажется, родилось вместе с ним; то, что заурядный человек осваивает всю жизнь, великий мастер схватывает мгновенно, после чего преодолевает границы доселе известного или сделанного и создает что-то свое. Однако порой между великими проходит слишком долгое время, и те, кто знавал великих предшественников, редко признают величие за новыми именами. Они хотят былого, причем в том виде, каким оно осталось в их памяти. А вот другие — современники — признают пришествие новых великих мастеров благодаря их способности удивительно быстро все ухватывать, и, наконец, вслед за ними решаются последовать и те, кто помнит стародавнее. Им простительна подобная медлительность, потому что за период ожидания они видели столь многих ложных гениев, что развившаяся подозрительность не позволяет довериться даже собственным чувствам; только воспоминаниям. Память, конечно, никогда не правдива.

Когда зритель заполучит себе великого тореро, он скорее потеряет его вследствие болезни, нежели из-за гибели на арене. Ни один из тех двух воистину великих, кто появился после ухода Бельмонте, не сумел продержаться полную карьеру. Одного забрал туберкулез, второго превратил в развалину сифилис. Вот вам два матадорских профзаболевания. Тореро начинает бой на солнцепеке, зачастую до того жутком, что небогатый зритель с радостью отдал бы, кажется, раза в три больше за билет, лишь бы сидеть в тени. На матадоре тяжелый, золототканый жилет, вынуждающий потеть на солнце, как на боксерской тренировке со скакалкой. Объятый жарой, без возможности встать под душ или обтереться спиртовым лосьоном, чтобы стянулись поры, стоит матадор под неторопливо спускающимся солнцем, пока тень амфитеатра наползает на песок. Он стоит сравнительно неподвижно, но готов прийти на помощь, пока его коллеги убивают своих последних быков. В конце лета и начале осени на высоких плоскогорьях Испании зачастую бывает так холодно, что к концу корриды в таких городках тянет надеть пальто, хотя в начале зрелища рискуешь получить солнечный удар, если сидишь с непокрытой головой. Испания — страна горная, добрая ее часть прямо-таки африканская, гак что осенью и в конце лета на закате быстро холодает, и холод наносит смертельный удар по любому, кто вынужден стоять мокрым от пота, не в состоянии даже обтереться досуха. Боксеры принимают все меры, чтобы не простудиться в разгоряченном виде, а вот у тореро такой возможности нет. Одного этого хватит, чтобы объяснить уровень заболеваемости туберкулезом, даже не учитывая измотанность от ночных переездов, пыли и ежедневных боев в августовско-сентябрьский сезон ферий.

А еще есть сифилис. Боксеры, тореро и солдаты подхватывают сифилис по тем же причинам, по которым они пришли в свою профессию. Так, в боксе неожиданная и необъяснимая потеря физической формы, большинство случаев быстрого перехода в состояние гроги и т.н. «ходьба на пятках» — это все следствия сифилиса. Привести конкретные имена в книге не получится, потому что тут попахивает клеветой, но любой, кто занят в этой профессии, назовет с дюжину свежих примеров. Они всегда найдутся. В Средние века сифилис был болезнью крестоносцев. Считалось, что они и занесли его в Европу; им страдают все те, кто ведет жизнь, где главенствует пренебрежение к последствиям. Это производственная травма, которую следует ждать любому, кто ведет беспорядочную половую жизнь и по своей психической конституции склонен скорее рисковать, нежели предохраняться; это конец в духе «а-чего-еще-ты-ожидал», или, вернее, этап жизни всякого прелюбодея с достаточно длительной карьерой. Несколько лет тому назад мне выпал шанс наблюдать за эволюцией и превращением в повес кое-каких лиц; в колледже они были великими моральными авторитетами, но, выйдя в большой мир, обнаружили утехи безнравственности, которым, будучи верующими в существование йейля на территории Китая, никогда не позволяли себе предаваться в юности, и, отдавшись этим радостям, решили, что стали первооткрывателями, если не сказать изобретателями, полового акта. Они полагали, что обнаружили нечто грандиозное и новое, и с упоительным восторгом предавались распущенности вплоть до первого знакомства с болезнью, которую, как им казалось, они тоже открыли и изобрели. Ведь понятное дело, никто до них не знал о таком безобразии, никто на него не нарывался, иначе бы люди приняли меры к недопущению — и вот они вновь на какое-то время становились проповедниками и адептами величайшей беспорочности в жизни, или, по крайней мере, хотя бы ограничивали свою деятельность более узким социальным кругом. Общественная мораль претерпела существенные изменения, и многие из тех, кого в свое время ждало учительство в модных воскресных школах, нынче оказались самыми оголтелыми греховодниками. Как те тореро, чье первое ранение поставило на них точку, эти люди не обладают призванием к приключениям, но вы бы посмотрели, в кого они превращаются, обнаружив у себя то, что Ги де Мопассан причислял к болезням юности и, к слову сказать, от чего сам помер, обосновав право на такое мнение. Говорят, над шрамами смеется тот, кто ни разу не получал рану. Но особенно хорошо смеется над шрамами тот, кто ими испещрен, или, по меньшей мере, так оно когда-то было, хотя нынче наши весельчаки склонны шутить в первую очередь за чужой счет, а стоит чему-то коснуться их самих, как они тут же бросаются в крик: «Вы ничего не понимаете! Это же серьезное дело!», и становятся великими моралистами, а то и махают рукой на все скопом, пойдя на пошлое самоубийство. Может статься, венерические заболевания должны существовать неизбежно — как рога у быков, — чтобы все было в гармонии, не то казановы и матадоры так расплодятся, что кроме них никого не останется. Но я бы многое отдал, чтобы избавить от этого Испанию, как раз ради великих матадоров. Впрочем, даже если бы мы отделались от этой напасти в Испании, ее можно подхватить где-то еще, да и народ, чего доброго, отправится в крестовый поход и притащит подарок назад.

Нельзя ждать от матадора, чтобы он, пойдя на риск днем и одержав блестящую победу, не был готов пойти на риск ночью, к тому же «más cornadas dan las mujeres»1. Три вещи удерживают мальчишек от беспорядочных совокуплений: религия, робость и страх перед венерическими заболеваниями. Именно последний фактор чаще всего служит основанием для призывов Молодежной христианской организации к чистоплотной жизни. В случае боя быков против этого влияния работает, во-первых, традиция, согласно которой у тореро должна быть масса любовных интрижек, во-вторых, склонность к ним, в-третьих, тот факт, что на него всегда будут охотиться женщины: одним он нужен сам, другим — его деньги, а огромному число прочих — и то и другое сразу.

Однако пожилую даму интересует, многие ли тореро заражаются.

— Сударыня, они заражаются ими, как и все прочие мужчины, которые думают о женщинах, а не о своем будущем здоровье.

Пожилая дама: Отчего же они об этом не думают?

— Оттого что это трудно, сударыня. Воистину, когда мужчина наслаждается, ему в голову лезут совсем другие мысли. Пусть даже женщина потаскуха, если она славная потаскуха, мужчина хорошо думает о ней в ту минуту, а иногда и впоследствии.

Пожилая дама: А эти недуги, получается, все от продажных женщин?

— Нет, сударыня, часто ими обзаводятся через друзей, знакомых или, если на то пошло, от кого угодно, с кем довелось переспать тут, там или сям.

Пожилая дама: Выходит, опасно быть мужчиной?

— Золотые слова, сударыня. Мало кому удается уцелеть. Тяжкий труд, а в конце могила.

Пожилая дама: Разве не лучше бы всем мужчинам жениться и спать только со своими женами?

— Ради душевного здоровья — да, и телесного тоже. Но если тореро женятся, многим из них приходит конец как раз оттого, что они искренне любят своих жен.

Пожилая дама: Кстати, об их женах. Как им живется?

— Да кто сумеет об этом рассказать, кроме них самих? Если у мужа нет контрактов, в семье нет денег. Но каждый контракт грозит ему гибелью, и никто не может выйти на арену, заявляя, что обязательно уйдет живым. Это даже не похоже на жизнь солдатки, потому что ее муж получает денежное довольствие и в мирное время; у морячки тоже по-другому, так как пусть мужа долго нет, его корабль — ему защита; да и боксеры не смотрят смерти в лицо. Не получается тут сравнение с ролью чьей-то еще жены, и имей я дочь, не хотел бы ей подобной участи.

Пожилая дама: Получается, дочери у вас нет?

— Нет, сударыня.

Пожилая дама: Что ж, нам хотя бы не надо за нее волноваться. Впрочем, мне жаль, что тореро страдают теми болезнями.

— Ах, сударыня, не сыскать на свете мужчины — если он мужчина, — у кого бы не было тех или иных свидетельств былых невзгод. То ему куда-то заехали, то что-то такое поломали или чем-то заразили; с мужчин много чего слетает как с гуся вода, мне даже знаком один гольфист, который особо ловко кладет шары только с гонореей.

Пожилая дама: Выходит, нельзя вам помочь?

— Сударыня, в жизни вообще ничему нельзя помочь. Смерть — вот панацея от любых злоключений, и нам лучше оставить рассуждения да заняться ужином. Может статься, мы с вами еще увидим, как ученые разделаются с этими старыми язвами, и мы доживем до кончины всех моральных принципов. Меж тем я охотнее отужинаю поросенком в «Ботэне», чем возьмусь размышлять об утратах, понесенных среди моих друзей.

Пожилая дама: Тогда давайте ужинать. Рассказ о боях быков продолжите завтра.


Примечания

1 Испанская пословица: «Сильнее всего рогами ранят женщины».



 






Реклама

 

При заимствовании материалов с сайта активная ссылка на источник обязательна.
© 2016 "Хемингуэй Эрнест Миллер"