Эрнест Хемингуэй
Эрнест Хемингуэй
 
Мой мохито в Бодегите, мой дайкири во Флоредите

Эрнест Хемингуэй. Смерть после полудня. Глава пятнадцатая

Изначально плащ выполнял роль средства защиты от животного. Позднее, когда фиеста оказалась формализована, плащом полагалось вести быка, выбегающего из ториля; уводить его от сбитого пикадора к тому, чья очередь выдерживать атаку; ставить быка в нужную позицию для бандерильеро, а затем и для матадора; и наконец, отвлекать его от тех тореро, кто попал в сложную ситуацию. Конечной целью и кульминационной точкой всего боя был завершающий удар шпагой, а плащ, по идее, только придатком, который помогал подготовить быка к моменту истины.

В современной же корриде важность плаща несравненно возросла, приемы работы с ним стали куда более опасны, так что момент истины — убийство — превратился в чрезвычайно запутанное дело. Матадор по очереди с другими тореро принимает на себя ответственность за отведение быка от пикадора с лошадью, а также за их защиту после бычьей атаки. Это действие — вывод быка на середину арены, а затем и помещение его в позицию для атаки на следующего пикадора — называется китэ, то есть «отвлечение». Матадор стоит в очереди слева от лошади со всадником, и тот тореро, который отводит быка от упавшего пикадора, после завершения китэ занимает конец очереди. Хотя по своей сути китэ является всего лишь защитным действием,, в последнее время стало не просто модно, а прямо-таки обязательно проводить этот прием с максимально возможной быстротой, дерзостью и элегантностью. От матадора ждут, что он будет «водить» быка (не важно, каким стилем, но, как правило, все выбирают связки из вероник) не менее четырех раз и как можно ближе к себе, с предельной неподвижностью и, следовательно, риском. Нынче работу тореро оценивают и оплачивают в первую очередь по его способности вести быка плащом близко от себя, спокойно и без суеты, а навыки обращения со шпагой отошли на второй план. Возросшая важность и спрос на стиль работы с плащом и мулетой, который был изобретен (или просто доведен до совершенства) Хуаном Бельмонте, неписанное требование, чтобы каждый матадор водил быка элегантными китэ-связками, и взгляд сквозь пальцы на огрехи при убийстве, если только матадор показывает артистизм с плащом и мулетой, — вот основные изменения в современной корриде.

Если на то пошло, китэ в нынешнем виде стало едва ли не таким же моментом истины, как и собственно убийство. Современные китэ несравненно изящней любых былых приемов с плащом, да и по накалу эмоций ничуть им не уступают. Именно оттого, что требуется раздобыть животное, с которым можно проделывать такие вещи, до предела сблизившись с рогами, тореро и молятся на «прямолинейных» быков; именно современная манера работы с плащом — восхитительно прекрасная, опасная и нахальная — и поддерживает популярность корриды, не говоря уже о ее растущей прибыльности, на протяжении всего периода, когда царствует упадничество, и лишь плащ подводит к неподдельному моменту истины. Матадоры «тореарят» плащом как никогда прежде. Настоящие мастера переняли манеру Бельмонте работать на территории быка, они держат плащ низко, у них двигаются лишь руки; да они самого Бельмонте перещеголяли, вернее сказать, перещеголяют, если достанется подходящий бык. В части работы с плащом упадка не было. Как не было и Ренессанса, одно лишь постоянное, непрерывное и полномасштабное усовершенствование.

Я не буду пускаться здесь в описания различных приемов с плащом, как-то гаонера, марипоса, фарол, или, возвращаясь к старой школе, камбио де родильяс, гальео или серпентина, с той же степенью детализации, с какой изложил сущность вероники, так как заочная словесная картинка, в отличие от фотографии, все равно не позволит опознать эти приемы в действии. Мгновенная фотография нынче достигла таких высот, что глупо с ней тягаться, пытаясь что-то объяснить. Как бы то ни было, важно помнить, что вероника — это лакмусовая бумажка всей работы с плащом. Вот где сливаются воедино и великий риск, и великая красота, и чистота линий. Именно при веронике бык полностью минует человека, а в корриде величайшим достоинством обладают как раз те маневры, где бык во время атаки проскакивает мимо тореро. Практически все прочие пассы с плащом представляют собой живописные варианты того же самого принципа или более-менее жульнические фокусы. Единственное исключение мы находим в китэ дела марипоса, приеме, изобретенном Марсиалем Лавандой. Марипоса, кстати, означает «бабочка». Здесь — и фотоснимки ясно это доказывают — больше заимствовано от мулеты, нежели от плаща. Сей прием ценится, когда его выполняют медленно и когда складки плаща, напоминающие крылья бабочки, перекидываются плавно, а не хлестким отдергиванием, в то время как человек пятящимся маятником встает от животного то с одной стороны, то с другой. При грамотном исполнении каждое перекладывание плаща напоминает натураль с мулетой и столь же опасно. Из всех, кого я видел, лишь Марсиаль Лаланда умеет исполнять марипосу без огрехов. Подражатели, в особенности Висенте Баррера, этот жилистый, горбоносый валенсиец с трясущимися ногами, выдергивают плащ у быка из-под носа до того судорожно, словно их бьют током. Оно и понятно, с чего их так дергает. Ведь медленная марипоса несет с собой смерть.

Первоначально китэ выполнялись пассом типа ларга, дословно, «язык». Для этого матадор сначала собирает плащ в одну руку и затем расправляет его на всю длину перед быком, который, начав следовать за тканью, вынужден остановиться, когда человек вдруг забрасывает плащ за плечо и, картинно развернувшись, уходит прочь. Ларгу можно исполнить с превеликой элегантностью. К тому же есть масса разновидностей. Например, в коленопреклоненном положении, с выброшенной над головой рукой, в которой раскручивается плащ; будто змея, отчего этот вариант и называется ларга серпентина, т.е. «змееподобная ларга»; ну и прочие фантазии, на которые Рафаэль Эль Галло был мастак. Впрочем, для всех ларга принцип един: бык следует за свободно развернутой полой плаща, после чего разворачивается и застывает на месте, когда человек, одной рукой удерживающий противоположный край плаща, выдергивает его из поля зрения животного. Преимущество этого приема заключается в том, что бык разворачивается не столь резко, как при двуручных пассах, и, стало быть, не калечится, не теряет своей кондиционности для атак в последнем терсьо.

Разумеется, объем работы с плащом, которую ведут современные матадоры, крайне отрицательно сказывается на быке, а ведь помимо матадоров есть и другие тореро. Если бы, как оно предусматривалось изначально, конечной целью схватки было убийство быка на вершине его физической формы, то никакими аргументами не удалось бы оправдать двуручные приемы с плащом. Но по мере развития или упадка корриды вышло так, что сейчас на убийство приходится лишь треть боя, в то время как работа с плащом и мулетой занимает уже две трети, отчего изменился сам тип тореро. Редко, до чрезвычайности редко, встретишь матадора, который одновременно и великий убийца, и великий артист с плащом или мулетой. Не чаще, чем прославленного художника среди чемпионов мира по боксу. Чтобы стать артистом с плащом, чтобы пользоваться им на пределе возможностей, надо обладать тем эстетическим вкусом, который великому убийце будет лишь обузой. Великий убийца должен любить убивать. Должен обладать экстраординарной смелостью и способностью выполнять два принципиально разных действия обеими руками, причем одновременно, что несравненно сложнее того физкультурного упражнения, когда человек одной рукой похлопывает себя по макушке, а второй — гладит себе животик; в нем должно присутствовать стихийное, первородное чувство чести, которое подчиняло бы себе все и вся, уж очень много есть способов смухлевать при заклании быка. Но самое-самое главное: он должен любить убивать. Большинство тореро из числа артистов, от Рафаэля Эль Галло до Чиквело, чуть ли не с сожалением относятся к необходимости убивать. Они именно что тореро, а не матадоры; это высокоразвитые, тонко чувствующие манипуляторы плащом и мулетой. Не любят они убивать, они боятся убивать и девяносто раз из сотни убивают плохо. Коррида очень много приобрела за счет того искусства, которое они принесли с собой, а один из величайших артистов, Хуан Бельмонте, научился убивать довольно хорошо. Хоть он и не был великим истребителем быков, в нем имелось достаточно от прирожденного убийцы, причем гордостью от идеально выполненного дела он обладал такой, что после продолжительного периода несовершенства стал наконец вполне приемлемым и уверенным убийцей. Впрочем, в Бельмонте всегда читалось что-то волчье, зато ничего волчьего и в помине нет в прочих эстетах, явившихся после его эпохи, а коль скоро они не умеют убивать по-честному, коль скоро им не выжить, если они начнут убивать быков как полагается, публика привыкла ждать и требовать от них лишь максимум по части плаща и мулеты, махнув рукой на финальную доводку быка до убийства; и вот почему структура корриды так сильно видоизменилась.

— Сударыня, вы не заскучали от этой писанины про бычьи бои?

Пожилая дама: Пока нет, сударь. Впрочем, я не могу читать большими кусками.

— Понимаю-понимаю. Технические описания — вещь нелегкая. Взять хотя бы инструкцию к любой механической игрушке: слова вроде простенькие, а ни черта не ясно.

Пожилая дама: Ну, ваша книжка не до такой степени плоха.

— Спасибо, вы меня подбодрили. Но скажите, я ничем не смог бы подхлестнуть ваш угасающий интерес?

Пожилая дама: Он не угасает. Просто я иногда утомляюсь.

— Может, что-то приятное вам сделать?

Пожилая дама: Да вы и так уже делаете.

— Еще раз благодарствуйте, сударыня, но я имел в виду нечто в письменном или, скажем, разговорном жанре.

Пожилая дама: A-а! В таком случае, раз уж сегодня мы закончили пораньше, я бы послушала какую-нибудь историю.

— О чем же?

Пожилая дама: На ваше усмотрение, сударь, лишь бы гам больше не было мертвых. Что-то я от них подустала.

— Но сударыня! Мертвые тоже все устали.

Пожилая дама: Уж не сильнее, чем я, когда про них заходит речь. В общем, такова моя воля. Известны ли вам истории в духе тех, что пишет господин Фолкнер?

— Кое-что знаю, однако в неумелом изложении они, чего доброго, вам не глянутся.

Пожилая дама: В таком случае извольте излагать их умело.

— Слушаюсь, сударыня. Я расскажу вам парочку, и мы посмотрим, насколько мне удастся избежать затянутостей и непристойностей. Чего бы вам хотелось для начала?

Пожилая дама: А у вас есть что-нибудь правдивое об этих... э-э... бедняжках?

— Кое-что найдется, хотя в общем и целом там недостает драматизма, как и во всех повестях о девиантах, потому что все они кончаются одинаково, зато никто не может предсказать, что случится с натуралами.

Пожилая дама: Все равно, я бы послушала. В последнее время кое-что довелось о них почитать, и они меня заинтриговали.

— Ладно. Только учтите: рассказ очень короткий, хотя, если написать его хорошим слогом, он окажется вполне трагичным. Впрочем, писать я его не буду, а просто быстренько изложу своими словами. Итак, пригласили меня однажды в Париже на обед в клуб англо-американских журналистов, где мой сосед по столу и рассказал эту историю. Был он плохим газетчиком, глупцом, болтливым и скучным товарищем в развлечениях и проживал в гостинице не по карману. С работы его еще не успели выгнать, — обстоятельства, показавшие всю его убогость как журналиста, возникли позже. За обедом он пожаловался, что так и не смог минувшей ночью выспаться по милости скандалистов из соседнего номера. А дело было так. Часа в два пополуночи к нему кто-то постучался, умоляя впустить. Мой приятель-газетчик открыл дверь, и в комнату ворвался некий рыдающий брюнет лет диадцати, в пижаме и новеньком ночном халате. Вначале из-за его истерики было понятно лишь, что по соседству едва не приключилось нечто жуткое. Мало-помалу выяснилось, что сей молодой человек прибыл в Париж дневным поездом в компании друга. Тот был несколько старше, да и познакомились они совсем недавно, зато так подружились, что юный брюнет принял приглашение съездить за границу за чужой счет. Новый друг был при серьезных деньгах, а отношения сложились прекрасные и замечательные — вплоть до сегодняшнего вечера. Мир рухнул. Денег нет, Европу смотреть не на что, но — здесь он горько всхлипнул — ничто, решительно ничто на земле не заставит его вернуться в тот номер! Эту позицию он занял твердо и сходить с нее не намерен. Скорее руки на себя наложит. Вот честное слово!.. Тут в дверь вновь постучались, и в комнате возник пресловутый «друг», который оказался столь же благовоспитанным, утонченным юношей-американцем в не менее дорогом и изысканном халате с иголочки. На вопрос газетчика, мол, что происходит, он ответствовал, что это все пустяки, просто его младший товарищ переутомился и раскапризничался. При этих словах младший товарищ вновь разрыдался и напомнил, что решительно ничто не заставит его вернуться в тот номер. Лучше я на себя руки наложу, сказал он. Абсолютно, говорит, убьюсь до смерти. Впрочем, вернуться он таки вернулся, после весьма разумных доводов, выдвинутых его более зрелым другом, и после того, как когда газетчик дал каждому из них по стаканчику бренди с содовой шипучкой, а также совет не маяться ерундой, а дать людям выспаться. Газетчик не знал, в чем, собственно, состоит эта ерунда, однако решил, что речь идет о чем-то курьезном, ну и ладно, все равно надо спать. И он заснул, но вскоре его разбудил шум вроде потасовки и чье-то причитание: «Я не знал, я не знал, что в этом дело! О нет! Никогда!», вслед за чем раздался, как выразился газетчик, вопль безысходности. Он пару раз дал пяткой в стенку, там притихли, хотя кто-то из друзей явно продолжал рыдать. Мой приятель решил, что это, должно быть, тот, первый, который уже плакался.

— Может, чем-то помочь? — спросил газетчик. — Или позвать кого? Что у вас там вообще творится?

Ответа не последовало; лишь один из друзей всхлипывал. И тут второй друг заявил, весьма отчетливо и членораздельно: «Попрошу не лезть в чужие дела».

Это вызвало у газетчика досаду, и ему даже захотелось сообщить в администрацию, чтобы их обоих вышвырнули из гостиницы; он бы так и сделал, если бы от них последовало что-то еще. В итоге он вновь посоветовал утихомириться и вернулся ко сну. Выспаться, впрочем, не удалось, потому что один из друзей еще долго рыдал. Следующим утром газетчик увидел обоих за уличным слишком «Кафе де ля Пэ»: они безмятежно завтракали, болтая и просматривая парижский выпуск «Нью-Йорк геральд». Через денек-другой он показал мне эту парочку в такси-ландо, а потом я сам частенько видел их на террасе «Двух маю».

Пожилая дама: И все? А где же «ничего себе номер!», как мы это называли в эпоху моей юности?

— Ах, сударыня, я уже многие годы не делаю концовок в духе «ничего себе номер». Вы уверены, что без такого поворота эта история вам не по нраву?

Пожилая дама: Честно признаться, сударь, я предпочла бы неожиданную развязку.

— В таком случае, сударыня, не буду ее утаивать. Итак, последний раз я видел их сидящими на террасе «Двух маго», одетых в отлично пошитые костюмы, чистеньких и свеженьких, как прежде, если не считать, что несостоявшийся самоубийца выкрасил себе волосы хной.

Пожилая дама: Слабоватый вышел «номер».

— Сударыня, да ведь вся тема слабовата; боюсь, чересчур крепкая концовочка в ней дырку просадит. А хотите еще одну историю?

Пожилая дама: Спасибо, сударь, на сегодня хватит.



 






Реклама

 

При заимствовании материалов с сайта активная ссылка на источник обязательна.
© 2016 "Хемингуэй Эрнест Миллер"