Эрнест Хемингуэй
Эрнест Хемингуэй
 
Мой мохито в Бодегите, мой дайкири во Флоредите

Эрнест Хемингуэй. Смерть после полудня. Глава пятая

Что плохо в испанской корриде весной, так это дожди. Вымокнуть можно где угодно, особенно в мае и июне, и вот почему я предпочитаю летние месяцы. Бывает, что дождь зарядит и летом, однако ни разу в Испании я не видел в июле и августе снега, хотя август 1929-го выдался снежным на кое-каких горных курортах Арагона; а в Мадриде как-то раз снег выпал 15 мая, и было до того зябко, что бой быков отменили. Помнится, в тот год я поехал в Испанию, рассчитывая на теплую весну, но весь день напролет наш поезд тянулся по местности голой и стылой, как ноябрьская пустошь. Я едва узнавал ландшафт, знакомый по летней поре, и когда прибыл на мадридский вокзал, за его окнами кружил снег. Пальто захватить я не удосужился, вот и торчал в номере, работая над рукописью в постели, или же отсиживался в ближайшем кафе, попивая кофе и домекский бренди. Три дня подряд из-за холода нельзя было гулять, а потом пришла чудная весенняя погода. Мадрид — город горный с горным климатом. Над ним высокое безоблачное испанское небо, в сравнении с которым небо итальянское выглядит сентиментальным; воздух такой, что организм радуется, когда его вдыхаешь. Жара и холод там наступают быстро и столь же быстро ретируются. Одной бессонной июльской ночью мне довелось видеть, как попрошайки жгут газеты на улице, сгрудившись вокруг огня, чтобы согреться. Две ночи спустя от жары нельзя было заснуть вплоть до рассвета, когда приходит прохлада.

Мадридцы любят свою погоду и гордятся ее непостоянством. В каком ином крупном городе можно найти такие капризы? Когда они интересуются у тебя в кафе, дескать, как спалось, сеньор? — а ты им отвечаешь, из-за духоты глаза-де сомкнул лишь под утро, тебе заявят, что как раз в это время и полагается спать. Перед первыми лучами рассвета всегда свежеет, и в этот-то час следует отправляться на боковую. Не важно, до чего жаркой была ночь: прохлада приходит всегда. Замечательный климат, если, конечно, ты не против его непредсказуемости. Душными ночами можно отправиться в парк Ла-Бомбилья, посидеть там, выпить сидру, потанцевать, а потом побродить под листвяным пологом длинных аллей, где туман поднимается от речушки: здесь всегда прохладно. Промозглыми ночами можно перед сном выпить хересового бренди. Отправляться спать в Мадриде вечером — признак чудачества. О встречах с друзьями договариваются гак: «после полуночи в кафе». Ни в каком другом городе, где мне довелось побывать — исключая Константинополь и период союзнической оккупации, — не принято в меньшей степени пользоваться постелью для сна. Возможно, (то объясняется теорией, что ты бодрствуешь, пока не придет та самая, предрассветная свежесть. Впрочем, в Константинополе мы всегда тратили прохладное время на поездку к Босфору, встречать восход. Замечательное дело. Мальчишкой — на рыбалке ли, на охоте — и во время войны ты встречаешь восход довольно регулярно; йогом я что-то не припомню, чтобы доводилось видеть восход после окончания войны, вплоть до моего появления в Константинополе. Там встреча восхода была традицией. Словно ты что-то кому-то доказываешь, бродя вдоль Босфора и наблюдая за выплывающим из-за горизонта солнцем. Все твои занятия при этом получают завершающий удар кистью. Однако со временем и на расстоянии подобные вещи забываются. В 1928 году, на республиканском съезде в Канзас-сити, я решил наведаться за город, к своим двоюродным братьям; пока ехал, раздумывал, не слишком ли поздний час, — и тут заметил чудовищное зарево. Не хуже той ночи, когда горели склады чикагской скотобойни, и хоть я понимал, что мало чем сумею подсобить, все же решил туда свернуть. Когда машина выехала на вершину соседнего холма, стало ясно, в чем дело. Это был восход.

Идеальная погода для поездки в Испанию и знакомства с корридой, да еще в разгар сезона — это сентябрь. Единственный минус: в этом месяце бои не столь уж хороши. Лучшие быки выходят на арену в мае и июне; они неплохи в июле и начале августа, зато к сентябрю пастбища успевают выгореть, а быки потерять вес и форму — если, конечно, их не откармливали зерном, отчего животное становится тучным, гладким и лоснящимся, а еще очень яростным в первые несколько минут, но столь же непригодным к бою, как и боксер, которого держали! на картошке с пивом. С другой стороны, в сентябре матадоры работают чуть ли не ежедневно; у них так много контрактов и возможностей обогатиться за короткий срок, что они крайне неохотно идут на риск: ведь вместо денег можно заработать рану. Это правило, впрочем, работает не всегда, особенно в случае активного соперничества между двумя матадорами, которые будут готовы идти до конца, но в том-то и дело, что многие бои теряют в качестве из-за некондиционных быков и тех тореро, которые либо не долечились, лишь бы не потерять контракты, либо предельно измотаны после тяжелого сезона боев. Сентябрь может оказаться изумительным месяцем, если на сцене появились новые матадоры, едва успевшие пройти т. н. альтернативу, то есть посвящение, и поэтому в свой первый профессиональный сезон хотят выложиться, чтобы сделать себе имя и заручиться контрактами на будущий год. При желании — и наличии скоростного автомобиля — в сентябре испанские корриды можно видеть хоть каждый день. Я гарантирую, что одни лишь эти разъезды измотают до предела и без сражений с быками, что позволяет хотя бы примерно оценить те физические нагрузки, которым подвергается тореро в конце сезона, заполненного сплошными перемещениями по стране.

Конечно, нет такого закона, который заставлял бы их сражаться столь часто. Это они делают из-за денег, и зрителю, который заплатил свои кровные, чтобы на них посмотреть, мало дела до того, что тореро выбился из сил, стараясь выполнить массу контрактов, и уже не способен показать высший класс. Зато когда ты сам проделаешь этот же путь, останавливаясь в тех же гостиницах, сложно не принять точку зрения матадора. Оно, конечно, верно, с какой стороны ни возьми, тореро не имеет права подписывать контракт, требующий, чтобы он садился в машину сразу после боя — плащи с мулетами сложены в корзинки и веревками приторочены к багажнику, футляры для шпаг вместе с чемоданами горкой навалены на крыше, вся квадрилья набилась в салон так, что не шевельнуться, хотя машина немаленькая, со здоровенной фарой на переднем капоте, — чтобы преодолеть, скажем, полтысячи миль за ночь, да еще полдня трястись сквозь жарищу и пылищу, прибыть наконец в нужный городок, едва успеть смыть грязь и выйти на бой. На арене тореро будет усталым и выдохнувшимся, и ты его понимаешь, потому как сам проделал тот же путь, а еще ты понимаешь, что дали б ему хорошенько выспаться, на другой день он был бы совершенно иным, — но зритель, заплативший, чтобы увидеть его именно сегодня, не прощает, даже если и понимает. Он клеит ярлык — «сквалыжник!» — и если у тореро не получается показать класс с отличным быком, выжать из него все, что можно, зритель считает, что его обжулили — и при этом совершенно прав.

Есть еще одна причина, отчего самую первую и последнюю в жизни корриду надо смотреть в Мадриде: здесь весенние бои не совпадают с сезоном ярмарок-ферий, и тореро находятся на пике формы; они хотят показать такой триумф, который принесет им контракты для множества ферий и, если только они не провели утомительную зиму в Мексике с ее двойным сезоном боев, последующей вялостью и неряшливостью от работы с менее крупными и не столь опасными мексиканскими быками, их форма должна быть идеальной. Как бы то ни было, Мадрид — чудное место. Не думаю, чтобы он хоть кому-то всерьез понравился с первого раза. В нем и в помине нет той живописности, какую ты ждешь от Испании. Он скорее просто современный — ни тебе национальных нарядов, ни кордовских шляп (кроме как па голове ряженых шутов), ни кастаньет, даже тошнотворных приманок вроде фальшивых цыганских пещер в Гранаде, и тех нет. Ни единой забегаловки с местным колоритом для туристов. И все же, когда ты узнаешь Мадрид ближе, это самый испанский из всех городов, самый лучший для жизни, здесь утонченнейший народ, месяц за месяцем изумительной погоды, и в то время как прочие крупные города замечательно отражают характер своего региона, они всего лишь и есть андалусийские, каталонские, баскские, арагонские: провинциальные. Только в Мадриде получаешь самую суть.

Суть — если, конечно, она неподдельная — может находиться в простецкой бутылке, и вычурные этикетки тут излишни; в Мадриде ни к чему национальные костюмы; не важно, что за здание строят, пусть оно и напоминает Буэнос-Айрес, когда ты видишь его на фоне тамошнего неба, то знаешь: это Мадрид. Да если б в нем не было ничего, кроме Прадо, и то стоило бы проводить здесь с месяц каждой весной (в смысле, когда деньжат хватает на месяц житья в европейской столице). Но когда тебе доступен и Прадо, и сезон корриды одновременно, да еще есть Эль Эскориал менее чем в паре часов к северу, и Толедо на юге, отличная дорога до Авилы и отличная дорога до Сеговии, откуда рукой подать до Ла-Гранха, то — забудем на минутку споры о бессмертии — становится обидно при мысли, что когда-то придется умереть и больше этого не видеть.

Прадо — поистине воплощение Мадрида. Со стороны в нем живописности не больше, чем в здании любой средней школы Америки. Полотна развешаны настолько бесхитростно, настолько доступны взгляду, настолько хорошо освещены, без единой попытки (кроме веласкесовских фрейлин-подростков) затеатрализовать или «еще выгодней» подать тот или иной шедевр, что турист, подсматривающий в красную или синюю книжицу своего путеводителя, — мол, а где тут у нас самые знаменитые картины? — испытает досаду. Краски до того хорошо сохранились в сухом горном воздухе, компоновка экспозиции до того проста и легка для восприятия, что посетители чувствуют себя обманутыми. Я видел их недоумение. Великие картины? Быть не может! краски еще слишком свежие, все отлично видно. Висят, как в модерновом арт-салоне, под наилучшими углами, лишь бы купили. Не-ет, тут что-то не так, как пить дать, не без подвоха. Вот итальянские музеи деньги за билеты отрабатывают сполна: для начала нужную картину днем с огнем не сыщешь, а потом на ней ничего не разглядишь. И вот почему туристам кажется, что они приобщились к великому искусству. Для великого искусства нужны монументальные рамы, а еще, для пущей надежности, либо красный плюш, либо плохой свет. Можно подумать, что турист узнает про кое-какие вещи только из порнографической литературы; поэтому его следует знакомить с соблазнительными женщинами, лишь когда те раздеты, незадрапированы, к тому же немы и лежат на самой простецкой из кроватей. Пожалуй, такому туристу захочется иметь книжку-подсказку или, по меньшей мере, горстку намеков или указаний. Вот, наверное, одна из причин, отчего на свете так много книжек про Испанию. На одного искреннего любителя Испании найдется дюжина, кто предпочитает о ней читать. Франция продается лучше, чем книги о ней.

Самые толстые книги об Испании обычно принадлежат перу немцев, которые приезжают туда на порядочный срок и уже никогда не возвращаются. А вот я бы сказал, что если тебе надо написать об Испании книгу, то это следует делать как можно быстрее после первой же поездки, потому что неоднократные визиты лишь затушуют свежие впечатления и затруднят выводы. Кроме того, такие книги — «разок увидел, все понял» — куда более самоуверенны и должны лучше продаваться. Скажем, книги Ричарда Форда никогда не обладали незатейливым мистицизмом «Девственной Испании». Автор упомянутой книги однажды опубликовал статью в ныне покойном журнальчике «S4N», где объяснил свой метод сочинительства. Любой литературовед-историк, желающий разъяснений по поводу тех или иных феноменов пашей литературы, может обратиться к подшивкам этого журнала. Мой личный экземпляр в Париже, не то бы и привел точную цитату, но в общем и целом там излагалось, как сей автор нагишом лежал ночной порой в кровати, а бог ему надиктовывал под запись; как он «экстатически пребывал в контакте со вселенским погружением и недвижностью»; как он, благодаря любезности господней, находился «везде и всегда». Курсив его, а может, и Всевышнего. Статья об этом умалчивает. В результате возник неизбежный мистицизм человека, который до того косноязычен, что не может толком высказаться, да к тому же дело усложнено новомодным псевдонаучным жаргоном. Пока автор недолго жил в Испании, господь прислал ему кое-что изумительное про эту страну, дабы подготовить к описанию ее души, однако вышла по большей части чушь. К слову, о моем личном, пусть и запоздалом, вкладе в псевдонаучную область: вот, что я называю писательской эрекцией. Широко известно — а может, и нет, это уж как вам нравится, — так вот, широко известно, что вследствие некоего прилива крови или что-то в этом духе, деревья, к примеру, выглядят по-разному для тех, кто находится в этом надутом состоянии, и для всех прочих. Все предметы смотрятся по-другому. Они несколько увеличены, более таинственны и слегка смазаны. Попробуйте сами. Далее, в Америке было, а может, и до сих пор имеется течение в литературе, чьи приверженцы (к такому умозаключению пришел старый мудрый психиатр, великий доктор Хемингштейн) взялись консервировать эти приливы, чтобы сделать все предметы мистическими за счет известной зрительной деформации вследствие такой отечности. Нынче эта писательская школа отжила свое — или, по крайней мере, отживает, — но пока существовала, была любопытным механическим экспериментом, полным симпатичных фаллических образов, зарисованных в стиле сентиментальных валентинок; она смогла бы дать больше, кабы зрение ее авторов было чуточку поинтереснее и более развито в менее надутом состоянии.

Интересно, на что стала бы похожа книга вроде «Девственной Испании», если бы ее написали после нескольких приемов того пользительного средства, от которого у человека открываются глаза? А может, так оно и было? Может, мы псевдоученые субчики, кругом не правы? Впрочем, венским, вовнутрь устремленным буркалам, что сверкают из-под кустистых бровей старого доктора Хсмингштейна, сего мастера дедуктивной логики, представляется, что кабы мозги оказались достаточно прочищенными упомянутым средством, ту книгу вообще не стали бы писать.

И вот что еще, на заметку. Когда человек пишет достаточно внятно, фальшь видна любому. Когда он напускает мистического туману, стремясь избегать высказываний но существу, — что в корне отличается от нарушения так называемых правил синтаксиса или грамматики для достижения эффекта, которого по-иному не добьешься, — уходит больше времени, чтобы раскусить в авторе фальшивку, причем другие писатели, пораженные, в силу необходимости, тем же недугом, будут его превозносить и целях собственной защиты. Не надо путать подлинный мистицизм с писательским дилетантством, которое стремится создать ореол таинственности там, где все как на ладони; все эти потуги от вынужденного вранья, лишь бы скрыть нехватку знаний или неспособность ясно излагать. Мистицизм предполагает тайну, и тайн на свете немало; но некомпетентность к ним не относится; и витийствующая журналистика не станет литературой, если и нее впрыснуть поддельной эпичности. Вот это тоже надо помнить: все плохие писатели влюблены в эпос.



 






Реклама

 

При заимствовании материалов с сайта активная ссылка на источник обязательна.
© 2016 "Хемингуэй Эрнест Миллер"