Эрнест Хемингуэй
Эрнест Хемингуэй
 
Мой мохито в Бодегите, мой дайкири во Флоредите

Эрнест Хемингуэй. Смерть после полудня. Глава девятая

Разумеется, если сходить на бой и не встретить там ни одного матадора-декадента, рассуждения по поводу упадка корриды окажутся излишними. Но каким бы ни было начальное представление об облике истинного матадора, если на первом в жизни бое быков ты увидишь упитанного коротышку с длинными ресницами, чрезвычайно гибкими кистями рук и страхом перед быками, потребуется объяснение. Ведь именно так Чиквело выглядит сегодня, через десять лет после первого феноменального выхода на арену. С ним до сих пор заключают контракты, потому что люди надеются, что его бык, тот самый, идеальный, которого он так давно ждет, вдруг выскочит из ворот торил я, и тогда Чиквело развернет во всей красе репертуар чистейших связок из вероник, которые дадут фору самому Бельмонте. Можно раз двадцать ходить на Чиквело в сезон и ни разу не увидеть полного зрелища, но уж если он в ударе, то просто бесподобен.

Из прочих, кто после Хоселито и Бельмонте подавлял своим именем и надеждами, хотя и не безусловным успехом, выделяется Марсиаль Лаланда: мастер техники, надежный, опытный, знающий, истинный тореро. Он в силах справиться со всеми быками, с любым из них покачать умелую, стоящую работу. Он уверен в себе и спокоен. За девятилетнюю карьеру успел созреть и приобрести стойкость, начал получать удовольствие от этой работы, а вовсе не страх. Более универсального и технически грамотного тореро не сыскать во всей Испании.

Валенсия II по своим возможностям и ограничениям нее такой же, каким был в самом начале, если забыть о том, что он растолстел, приобрел осмотрительность и плохо зашитую рану в уголке глаза, которая настолько изуродовала лицо, что он утратил былой задор. Его работа с плащом безупречна, он умеет показать пару-другую трюков с мулетой, но они всего лишь трюки, которые по большей части служат для защиты. В Мадриде, если сумеет собраться, то выкладывается по полной, ну а в провинции циничен, как и прежде. Его матадорская карьера почти на излете.

Есть еще два матадора, о которых я пока молчал, потому что они не вписываются в общий пейзаж упадочнической корриды, а представляют собой частные случаи.

Они оставались бы такими же в любую эпоху. Эти двоих зовут Никанор Вильялта и Ниньо де ла Пальма. Но сначала я должен объяснить, почему вообще надо уделять столько внимания частным явлениям. Хотя индивидуалы интересны, сударыня, не они делают погоду. В нашем случае, однако, все наоборот: разложение корриды как раз и привело к тому, что тон начали задавать индивидуалы. Допустим, кто-то сходил на бой быков. Ты его спрашиваешь: как звали матадоров? Если человек запомнил имена, становится в точности ясно, что это был за бой. Потому что прямо сейчас кое-какие тореро умеют делать только определенные вещи. Превратились в таких же специалистов, как врачи. В свое время, бывало, сходишь к доктору, и он тебя вылечит или хотя бы попытается. Точно так же в свое время люди ходили на бои, где матадоры были матадорами; они прошли настоящую школу подмастерьев, узнали корриду изнутри, научились в полной мере задействовать свои способности в работе с плащом, мулетой, бандерильями, — и они убивали. Нет смысла описывать здесь степень той специализации, которую достигли врачи, или говорить о самых отталкивающих и смехотворных аспектах этого явления, поскольку мы все рано или поздно с ними сталкиваемся, но человек, отправляющийся на бой быков, и не подозревает, что эта зараза — в смысле, специализация — захватила и корриду, что теперь есть матадоры, которые хороши с плащом и бесполезны во всем остальном. А зритель-то, может статься, и не разбирается в тонкостях вероник с плащом, эти движения ему в новинку, кажутся странными, вот он и решает, что все прочие действия этого конкретного матадора выражают собой сущность корриды, — и он берется о ней судить, хотя в реальности это лишь жалкая пародия на то, как надо сражаться с быками.

Чего не хватает современной корриде, так это универсального матадора, который был бы еще и артистом, чтобы спасти ее от засилья спецов, тех тореро, которые умеют делать что-то одно, причем в высшей степени замечательно, но для этого им требуется особый, чуть ли не сделанный по заказу бык: вот когда они смогут довести свое искусство до высочайшей точки, а порой и вовсе показать хотя бы что-то искусное. Чего корриде не хватает, так это бога, который изгнал бы всех полубожков. Однако ожидание мессии — дело долгое, и фальшивых пророков пруд пруди. Библия умалчивает, сколько было фальшивых пророков до Господа нашего Иисуса Христа, зато история корриды последнего десятилетия ими кишмя кишит. Именно потому, что иногда видишь фальшивых пророков в действии, важно о них знать. Нельзя понять, видел ли ты настоящую корриду, пока не узнаешь, настоящими ли были быки и матадоры.

К примеру, вы видели Никанора Вильялту. Если это случилось в Мадриде, вам могло показаться, что он великолепен, что вам досталось изумительное зрелище, а все потому, что в Мадриде он держит ступни вместе, работая с плащом и мулетой, и это лишает его гротескности, к тому же в Мадриде он убивает доблестно. Вильялта странный случай. Его шея раза в три длиннее, чем у обычного человека. Ростом метр восемьдесят, и из них львиную долю занимают ноги и шея.

Сравнивать его с жирафом тоже нельзя, потому что у жирафа шея выглядит естественно. А у Вильялты она словно растет у тебя на глазах. Как резиновая лента, только обратно не стягивается. С хлопком. А жаль. Так вот, когда человек с такой шеей держит ноги вместе, он смотрится вполне нормально; если, держа ступни вместе, он перегибается назад в поясе и наклоняет шею к быку, возникает определенный визуальный эффект, который пусть не эстетичен, но в нем хотя бы нет гротеска, зато стоит ему расставить ноги циркулем и вытянуть свои длинные руки, никакая отвага не компенсирует отчаянную смехотворность. Как-то вечером в Сан-Себастьяне, когда мы прогуливались вдоль Ла-Кончи, Вильялта говорил про свою шею на арагонском диалекте, чуть ли не детском языке, проклиная ее и жалуясь нам, что вынужден все время сосредотачиваться, все время помнить, что нельзя быть гротескным. Он изобрел своего рода гироскопический прием работы с мулетой, делая свои ненатуральные натурали, удерживая ступни вместе, с гигантской мулетой (в развернутом виде она с успехом заменила бы простыню в номере респектабельной гостиницы) в правой руке, ткань расправлена кончиком шпаги, — и вот он медленно проворачивается вместе с быком. Никто не работает с быком ближе, никто не проводит его на столь малой дистанции от себя, как Вильялта, мастер коловращения. А вот с плащом он не столь хорош — слишком быстр, слишком резок; убивая, сокращает дистанцию в один прием и сопровождает шпагу всем телом, но зачастую вместо того, чтобы опустить левую руку, позволяя быку за ней последовать и тем самым подставить жизненно важную точку между лопатками, Вильялта ослепляет его алым крылом мулеты и полагается на свой рост, чтобы перегнуться над рогами и точно, глубоко всадить шпагу. С другой стороны, порой он убивает совершенно правильно и согласно канону. В последнее время его заключительные удары стали чуть ли не классическими, к тому же с уверенным постоянством. Все, за что ни возьмется, он делает отважно и чрезвычайно самобытно, так что если видишь Никанора Вильялту, то это тоже не коррида. Однако на него имеет смысл сходить в Мадриде, где он выдает все, на что способен, и если там ему достанется бык, который позволит удерживать ноги вместе — а из шести быков только один такой, — удастся увидеть нечто странное, крайне эмоциональное и, слава богу, уникальное.

Когда смотришь на Ниньо де ла Пальма, все шансы за то, что перед тобой трусость в своей наименее привлекательной форме: с жирным огузком, преждевременно облысевшая из-за чрезмерного увлечения бриолином и досрочно впавшая в старческий маразм. Из всех юных тореро, что появились за десятилетие после первого ухода Бельмонте, как раз из-за Ниньо коррида пережила больше всего обманутых надежд и разочарований. Он начал карьеру в Малаге и держал бой на арене лишь двадцать один раз, в отличие от восьми- или даже десятилетнего ученичества у тореро старой закалки, прежде чем его объявили матадором. История знает двух великих тореро, которые стали полными матадорами в шестнадцать лет, а именно, Костильярес и Хоселито, и оттого, что они вроде как напрочь пропустили обучение и нашли «царский путь в науке», многих мальчишек слишком рано и с катастрофическими последствиями продвинули вперед. Ниньо де ла Пальма тому замечательный пример. Единственные случаи, когда была оправдана ранняя альтернатива, связаны с теми тореро, которые еще подростками несколько лет подряд сражались с быками и были выходцами из матадорских семейств, а значит, имели наставников в лице отца или братьев, их советами восполняя нехватку опыта. И даже в таких случаях успех приходил только к супергениям. Я говорю про супергениев, потому что гениален каждый матадор. Невозможно выучиться на полного матадора, как невозможно выучиться на бейсболиста высшей лиги, или оперного певца, или профессионального боксера-чемпиона. Можно научиться играть в бейсбол, боксировать или петь, но если у тебя нет определенных гениальных задатков, ты не сможешь зарабатывать на жизнь бейсболом, боксом или пением в опере. В корриде помимо этой гениальной жилки — без которой вообще никуда — дело усложняется тем, что дополнительно требуется отчаянная смелость пойти на риск ранения, а уж тем более гибели, который становится особенно зримым как раз после твоей первый раны. Каэтано Ордоньес, он же Ниньо де ла Пальма, произведенный из новильеро в матадоры весной после серии блистательных боев в Севилье, Малаге и Мадриде, в свой первый профессиональный сезон казался чуть ли не мессией, явившимся для спасения корриды.

Я уже пробовал описать его внешность и парочку боев в одной из книг. Я присутствовал в день его первого мадридского выступления в качестве матадора, а еще я видел его в Валенсии, в тот год, когда он соперничал с Хуаном Бельмонте после возвращения того на арену; тогда де ла Пальма провел две фаэны, настолько красивые и чудесные, что я помню их пасс за пассом даже сегодня. С плащом он воплощал собой саму искренность и чистоту стиля, убивал неплохо, хотя, исключая случаи везенья, не был отличным заколыциком. Да, несколько раз он убивал в стиле ресибьендо, «получая» быка на шпагу в старой манере, и был великолепен с мулетой. Грегорио Коррочано, критик-корридовед из влиятельной мадридской газеты «Эй.Би.Си.», так выразился о нем: «Es de Ronda у se llama Cayetano». Он из Ронды, родины боя быков, и зовут его Каэтано, именем великого тореро, Каэтано Санса, величайшего стилиста старого времени. Эта фраза разошлась по всей Испании. В свободном переводе да через много-много лет ее можно было бы передать так: дескать, опять из Атланты явилось миру гольфа замечательное юное дарование по имени Бобби Джонс. Каэтано Ордоньес выглядел как тореро, вел себя как тореро и в течение одного сезона был тореро. Я видел все его лучшие бои, да и вообще большинство его выступлений. В конце того сезона он получил тяжелую, болезненную рану в бедро, совсем близко от артерии.

И кончился де ла Пальма. В следующем году он по числу контрактов побивал любого иного матадора, а подписаны они были благодаря его первому великолепному сезону, но действия Каэтано на арене были цепочкой катастроф. Он едва смел взглянуть на быка. Перед завершающим ударом на него самого было больно смотреть: уж так он боялся. Весь тот год де ла Пальма потратил на убийства с наименьшей опасностью, перебегая атакующему быку дорогу, погружая шпагу в шею, пробивая легкие — лишь бы оказаться подальше от рогов. За всю историю корриды не было сезона позорнее. А все потому, что рана, та самая первая, похитила все его мужество. Больше оно к нему не возвращалось. Де ла Пальма обладал слишком резвым воображением. В последующем он несколько раз брал себя в руки на мадридской арене, и газетная шумиха по-прежнему приносила ему контракты. Мадридскую прессу читают по всей стране, и о столичном триумфе тореро узнает весь полуостров, а вот слава о триумфе в провинциях не расходится дальше соседей, а в Мадриде от этого и вовсе отмахиваются, потому что импресарио всегда объявляют о грандиозном успехе по телефону или телеграфу, хотя на самом деле разъяренная публика едва не линчевала матадора. Впрочем, возвращаясь к де ла Пальма, упомянутые редкие зрелища были не более чем отчаянным поступком труса.

Отметим, что отчаянный поступок труса чрезвычайно ценится в психологических романах, и он всегда в чести у тех, кто его совершает, но публике, которая из сезона в сезон платит, чтобы посмотреть на тореро, на это плевать. Порой матадор отправляется в церковь в своей боевой униформе, чтобы помолиться перед боем, и, со струящимся под мышками потом, выпрашивает эмбесту, другими словами, чтобы бык атаковал в лоб, по прямой, и следовал за тканью как привязанный: «О, преблагая богородице дево! да ниспошли мне быка с эмбестой, яко волиши, дево владычице богородице, воеже днесь прикоснусь к быку оному в Мадриде, в день безветренный»; он сулит нечто ценное, а то и паломничество, вымаливает удачу, пока самого тошнит от перепуга, а под вечер такой бык, может статься, и впрямь на него выскочит; и вот матадор с перекошенным от наигранной храбрости лицом силится, подчас чуть ли не успешно, подражать изящной небрежности безупречной фаэны. Покажи это в Мадриде один разок в год, где-нибудь весной, и вот у тебя уже достаточно контрактов, чтобы оставаться в игре. Однако увидишь эту пантомиму, считай, повезло, а потом ходи на этого же матадора хоть два десятка раз, ничего подобного и близко не будет.

Размышляя обо всем этом, надо занимать точку зрения либо матадора, либо зрителя. Вся путаница из-за смерти.

Коррида — единственный вид искусства, где артисту грозит гибель и где уровень гениальности выступления отдан на откуп личной чести тореро. В Испании честь более чем реальна. Эта вещь именуется словом пундонор — одновременно честь, неподкупность, смелость, чувство собственного достоинства и гордость. Гордость есть самая основательная характеристика этого племени, и умение не показывать испуг является делом пундонора. Стоит продемонстрировать свой страх — по-настоящему, чтоб и тени сомнения не осталось, — как честь испаряется, и тогда тореро может выдать исключительно циничное зрелище, приправляя свои усилия искусственной пикантностью, создавая для себя опасность лишь в том случае, когда есть финансовая необходимость исправить реноме и разжиться контрактами. Никто не ждет от тореро, чтобы тот вечно был в ударе, он должен всего лишь выкладываться. Ему простят неудачную работу, если попадется стервозный бык, народ не возражает против невезучих дней, но он попросту обязан выдать все, что в нем есть, какой бы бык ни попался. А стоит чести исчезнуть, и ты уже не знаешь, будет ли он стараться или вообще ничего не предпримет, кроме формального отправления своих обязанностей, прикончив быка с максимально возможной безопасностью, серостью и непорядочностью. Утратив честь, тореро просто следует своим контрактам, питая отвращение к публике, перед которой сражается, и повторяя себе, что у них нет права издеваться и его освистывать, коли именно он глядит смерти в лицо, пока зритель преспокойно расселся в полной безопасности; он говорит себе, что способен показать отличную работу в любую минуту, стоит лишь захотеть. А потом приходит год, когда он вдруг обнаруживает, что не в состоянии отработать по полной даже с хорошим быком, и уже на следующий год такой матадор, как правило, сходит с дистанции. Потому что испанец обязан иметь пундонор, так что когда его уже не подпитывает эта своеобразная — как кодекс воровской чести — вера, мол, «да ежели захочу, горы сворочу!», он уходит из профессии и этим же решением обретает личное достоинство в собственных глазах. Испанская честь — отнюдь не моя фантазия, которой я хочу вас заразить подобно тому, как писатели на самом полуострове сеют разные теории по поводу народ а, населяющего Иберию. Честь для испанца, каким бы жуликом он ни был, столько же осязаема, что и вода, вино или оливковое масло. Есть честь среди карманников, есть честь среди потаскушек. Просто критерии разные.

Честь тореро нужна корриде не меньше, чем хорошие быки, и как раз оттого, что найдется с полдюжины матадоров, в том числе с величайшим талантом, которые обладают ею в минимальной степени; это обстоятельство вызвано слишком ранней и чрезмерно напряженной карьерой с последующим превращением в циника, а порой развитием перманентного страха из-за полученных ран — что не следует путать с временной потерей самообладания после пролития крови. Так вот, говорю я, именно по этой причине можно нарваться на безобразные бои, которые ничего общего не имеют с изъянами и скверной обученностью тореро.

— Ах, я вижу, вы в недоумении, сударыня! В чем бы вы хотели разъяснений?

Пожилая дама: Я обратила внимание, что когда бык бьет по лошади, из нее выплескивается облачко какой-то пыли. Как вы можете это объяснить, молодой человек?

— Сударыня, эта пыль представляет собой опилки, которые были засыпаны в брюхо лошади рукой сострадательного ветеринара, дабы восполнить потерю прочих органов.

Пожилая дама: Благодарю вас, сударь. Теперь мне все ясно. Но ведь лошадь не может перманентно заменить те органы опилками?

— Это лишь временная мера, сударыня, и, признаться, никто от нее не в восторге.

Пожилая дама: Все же я нахожу ее рпрятной, если, конечно, опилки чистые и свежие.

— О сударыня, история не знает опилок чище и свежее тех, что набивают брюхо лошадям мадридской арены.

Пожилая дама: Весьма рада это слышать. Скажите, а кто тот джентльмен с сигарой, и что за яствами он лакомится?

— Это, сударыня, Домингин, удачливый организатор боев, матадор в отставке и личный импресарио Доминго Ортеги, а вкушает он креветки.

Пожилая дама: Давайте и мы их закажем, если вас не затруднит, и отведаем. У него лицо славного малого.

— Верно подмечено, только не ссужайте ему денег. Здешние креветки высшего сорта, хотя через улицу они куда крупнее, да и называются лангостинос. Официант, три порции гамбас!

Пожилая дама: Позвольте, как вы их назвали?

— Гамбас.

Пожилая дама: Если не ошибаюсь, по-итальянски слово гамба значит «конечность».

Автор: Неподалеку отсюда есть итальянский ресторанчик, буде вам захочется там отужинать.

Пожилая дама: Он популярен среди тореро?

Автор: Ни в коем случае, сударыня. В нем не продохнуть от политиканов, которые превращаются в парламентариев, если замечают на себе чужие взгляды.

Пожилая дама: В таком случае давайте поужинаем где-то еще. А где столуются матадоры?

Автор: В скромных меблированных номерах.

Пожилая дама: Вам знаком хотя бы один из них?

Автор: Безусловно.

Пожилая дама: Я бы хотела узнать их ближе.

Автор: Скромные меблированные номера?

Пожилая дама: Нет, сударь. Матадоров.

Автор: Но сударыня, многие из них насквозь изъедены кое-какими хворями!

Пожилая дама: Извольте рассказать подробнее об этих хворях, чтобы я сама вынесла суждение. Они поражены свинкой?

Автор: Ни-ни, сударыня, жертвой свинки пало лишь малое их количество.

Пожилая дама: У меня была свинка, и я ее не страшусь. Что же до иных недугов, они редки и причудливы?

Автор: Нет, они встречаются повсеместно. Позднее мы обсудим их подробнее.

Пожилая дама: Но скажите, пока не ушли: был ли этот Маэра самым храбрым тореро из всех, кого вы знаете?

Автор: Да, сударыня, потому что был самым умным из всех прирожденных храбрецов. Проще быть тупым смельчаком, нежели исключительно сообразительным и отважным. Марсиалю Лаланду в смелости не откажешь, однако его смелость целиком обязана уму, она благоприобретенная. Игнасио Санчес Мехьяс, женившийся на сестре Хоселито, превосходный, пусть и скучноватый бандерильеро, был очень отважен, но эту отвагу он набрасывал на себя чуть ли не как штукатурку мастерком. Он словно то и дело норовил щегольнуть волосатостью груди или устройством куда более интимных частей своего тела. Смелость в корриде служит не для этого. По идее, она истает на пути страха, не дает тореро помешать исполнено ю выбранных элементов. А вовсе не для того, чтобы дубасить ею зрителя.

Пожилая дама: Покамест меня никто не дубасил своей смелостью.

Автор: Сударыня, сходите на Санчеса Мартинеса, и вис отшелушит на обе корки.

Пожилая дама: Когда это можно сделать?

Автор: Нынче он на пенсии, однако если разорится, вновь полезет на арену.

Пожилая дама: Похоже, вы его недолюбливаете.

Автор: Я отдаю должное его смелости, навыкам обращения с бандерильями и нахальству, но он мне неинтересен — ни как матадор, ни как бандерильеро, ни как человек. А посему в этой книге я уделяю ему немного места.

Пожилая дама: Вам не кажется, что вы чересчур пристрастны?

Автор: Сударыня, вы редко встретите более пристрастного человека, нежели ваш покорный слуга, который, кстати, как никто заверяет себя в непредвзятости собственного мнения. Уж не оттого ли, что в глубине души, том самом месте, которое побуждает нас к действию, жизненный опыт взращивает предубеждение, в то время как остальная душа в нас открыта, позволяя судить да рядить?

Пожилая дама: Я не знаю, сударь.

Автор: Как и я, сударыня, так что мы оба, чего доброго, несем чешую.

Пожилая дама: Что за диковинный оборот! Я не встречала его в пору моей юности.

Автор: Сударыня, ныне так принято выражаться для обозначении вздорности в абстрактной беседе или, если на то пошло, любой склонности к сверхметафизичности дискурса.

Пожилая дама: Боюсь, мне придется заучивать правила пользования сей терминологией.



 






Реклама

 

При заимствовании материалов с сайта активная ссылка на источник обязательна.
© 2017 "Хемингуэй Эрнест Миллер"