Эрнест Хемингуэй
Эрнест Хемингуэй
 
Мой мохито в Бодегите, мой дайкири во Флоредите

За рекой, в тени деревьев. Глава 11

Они вошли через главный подъезд в светлый, теплый холл гостиницы «Гритти-палас», оставив за собой ветер и непогоду.

– Добрый вечер, графиня. Добрый вечер, полковник! Сегодня, кажется, очень холодно? – сказал портье.

– Да, – ответил полковник и не сдобрил ответа грубоватой шуточкой насчет того, как именно холодно или с какой силой дует ветер, что обычно доставляло им такое удовольствие, когда они бывали одни.

Они вошли в коридор, который вел к главной лестнице и лифту, справа находились вход в бар, выход на Большой канал и дверь в ресторан; из бара вышел Gran Maestro.

На нем был белый смокинг; он улыбнулся и поздоровался с ними.

– Добрый вечер, графиня. Добрый вечер, полковник.

– Здравствуйте, Gran Maestro, – ответил полковник. Gran Maestro улыбнулся и, еще раз поклонившись, сказал:

– У нас ужинают в баре, в самом конце. Зимой тут почти никого не бывает, и ресторан слишком велик. Я оставил вам столик. Если хотите, на закуску можно подать хорошего омара.

– А он свежий?

– Я видел его утром, когда его принесли в корзинке с базара. Он был еще живой, темно-зеленый и смотрел на меня очень недружелюбно.

– Хочешь на закуску омара, дочка?

Полковник поймал себя на том, что назвал ее дочкой. Это заметил и Gran Maestro, и сама девушка. Но для каждого из них слово это прозвучало по-разному.

– Я решил придержать его для вас, на случай, если придут pescecani. Они сейчас играют на Лидо. Не думайте, что я хочу его вам сбыть.

– С удовольствием съем омара, – сказала девушка. – Холодного, с майонезом. Майонез, пожалуйста, поострее. – Она сказала это по-итальянски. – А омар – это не очень дорого? – озабоченно спросила она полковника.

– Ay, hija mia!1 – Потрогай, что у тебя в правом кармане? – сказала она.

– Я позабочусь, чтобы он не стоил слишком дорого, – сказал Gran Maestro. – А могу и сам за него заплатить. Недельного жалованья хватит с избытком.

– Нет, он уже продан Тресту, – сказал полковник; слово «трест» означало в военном коде войска, оккупирующие Триест. – Мне на это хватит денежного жалованья.

– Сунь руку в правый карман, и ты почувствуешь, какой ты богатый, – сказала девушка.

Gran Maestro сразу понял, что эта шутка не предназначена для чужих ушей, и молча удалился. Он радовался за девушку, которую уважал, и радовался за своего полковника.

– Я очень богатый, – сказал полковник, – но если ты будешь меня ими дразнить, я их тебе отдам, тут же, на глазах у всех, возьму и положу прямо на скатерть.

Теперь он дразнил ее сам, опрометью кинувшись в контратаку.

– Нет, не отдашь, – сказала она. – Ты уже их полюбил.

– Мало ли что! Я могу кинуть все, что люблю, с самого высокого утеса, какой только есть на свете, и уйду, даже не обернувшись.

– Нет, не можешь, – сказала девушка. – Ты меня не кинешь с высокого утеса.

– Не кину, – признался полковник. – И прости мне эти злые слова.

– Слова были не такие уж злые, да и потом, я тебе не поверила, – сказала девушка. – Ты мне лучше скажи, куда мне пойти причесаться – в дамскую комнату или к тебе?

– Куда хочешь.

– Конечно, к тебе, я хочу посмотреть, как ты живешь и как там все устроено.

– А что скажут в гостинице?

– В Венеции и так все всё знают. Но они знают, что я из хорошей семьи и девушка порядочная. И что ты – это ты, а я – это я. Мы у них еще пользуемся доверием.

– Ладно, – сказал полковник. – Пешком или на лифте?

– На лифте, – ответила она, и он заметил, что голос у нее дрогнул. – Позови лифтера, а если хочешь, давай поедем сами.

– Поедем сами, – сказал полковник. – Я давно научился управлять лифтом.

Поездка прошла благополучно, если не считать небольшого толчка вначале и того, что лифт чуть-чуть не дотянул до площадки; полковник подумал: «Ничего себе, научился! Лучше подучись еще!» Коридор казался ему сейчас не только красивым, но и каким-то таинственным, а ключ он поворачивал в замке так, словно совершал обряд.

– Ну вот, – сказал полковник, распахивая дверь. – Вот и все, что я могу тебе предложить.

– Очень мило, – сказала девушка. – Но ужасно холодно – у тебя открыты окна.

– Сейчас закрою.

– Не надо. Пусть будут открыты, если тебе так лучше. Полковник поцеловал ее и всем телом почувствовал ее длинное, молодое, гибкое, крепко сбитое тело; сам он был еще сильный и мускулистый, но его здорово покалечило; целуя ее, он ни о чем не думал.

Поцелуй был долгим; они стояли, прижавшись друг к другу, а из открытых окон, выходивших на Большой канал, тянуло холодом.

– Ох! – вздохнула она. А потом снова: – Ох!

– Не охай. На что тебе жаловаться? – сказал полковник. – Не на что!

– Ты на мне женишься, и мы родим пятерых сыновей?

– Да! Да!

– Но ты этого хочешь?

– Конечно, хочу.

– Поцелуй меня еще раз, чтобы пуговицы на твоей куртке сделали мне больно. Только не очень больно.

Так они стояли и целовались.

– Ричард, знаешь, я должна тебя огорчить… – сказала она. Она сказала это просто, напрямик.

– Обидно?

– Да.

– Ну, что поделаешь, доченька!

Теперь в этом слове больше не было другого, тайного смысла – она и в самом деле была ему дочкой, он нежно любил ее и жалел.

– Ничего, – сказал он. – Ничего. Причешись, намажь губы и все такое прочее, а потом пойдем и хорошенько поужинаем.

– Нет, сначала повтори, что ты меня любишь, и прижми ко мне покрепче свои пуговицы.

– Я люблю вас, – церемонно сказал ей полковник.

А потом он прошептал ей на ухо так тихо, как он, бывало, шептал, когда до врага оставалось всего семь шагов, а сам он был молоденьким лейтенантом в патруле:

– Я люблю тебя, моя единственная, моя самая лучшая, самая последняя и настоящая любовь.

– Хорошо, – сказала она и поцеловала его так крепко, что он почувствовал приторно-соленый вкус крови на десне.

«Да, хорошо!» – подумал он.

– Ну а теперь я причешусь, намажу губы, а ты на меня не смотри.

– Хочешь, я закрою окна?

– Нет. Мы можем побыть с тобой и на холоде.

– Кого ты любишь?

– Тебя, – сказала она. – А ведь нам с тобой не очень-то везет?

– Не знаю, – сказал полковник. – Ладно, причесывайся!

Полковник пошел в ванную, чтобы умыться перед ужином. Ванная была единственным неудобством его номера. «Гритти» был когда-то дворцом, а в ту пору, когда его строили, особых мест для ванных не отводили, их пристроили потом в конце коридора, и если ты хотел помыться, надо было предупреждать заранее: тогда грели воду и вешали чистые полотенца.

Его ванна была выгорожена из угла какой-то комнаты и казалась полковнику скорее оборонительной, чем наступательной позицией. Умываясь, он заглянул в зеркало, чтобы проверить, не выпачкан ли он губной помадой, и увидел там свое лицо.

«У этого лица такой вид, будто его высек из дерева бездарный ремесленник», – подумал он.

Он стал рассматривать рубцы и шрамы, оставшиеся еще с тех времен, когда не умели делать пластических операций, и незаметные для постороннего глаза следы отличных пластических операций после ранения в голову.

"Ну что же, вот и все, что я могу вам предложить в качестве «gueule»2 или «facade»3, – думал он. – Жалкий подарок. Одно утешение – загар, он прячет мое безобразие. Но боже ты мой, какой урод!"

Он не замечал, что глаза у него серые, как старый боевой клинок, от уголков глаз сбегают тоненькие морщинки – следы улыбок, а сломанный нос – как у гладиатора на какой-нибудь древней скульптуре. Не замечал он и доброго от природы рта, который умел порою быть беспощадным.

«Ах, будь ты проклят, – сказал он себе в зеркало. – Злосчастный ты калека. Ну что ж, вернемся к нашим дамам».

Он вошел в комнату и сразу стал молодым, как во времена своей первой атаки. Все, что у него было никудышного, осталось там, в ванной. «Правильно, – подумал он. – Там ему и место».

«Оu sont les neiges d'antan? Ou sont les neides d'autrefois? Dans Ie pissoir toute la chose comme ca».4

Девушка, которую звали Ренатой, распахнула дверцы высокого гардероба. Внутри были вставлены зеркала, и она расчесывала волосы.

Расчесывала она их не из кокетства и не для того, чтобы понравиться полковнику, хотя и знала, как это ему нравится. Она расчесывала их с трудом и без всякой жалости, а так как волосы были густые и непокорные, словно у крестьянок или великосветских красавиц, гребенке трудно было с ними справиться.

– Ветер их ужасно спутал, – сказала она. – Ты меня еще любишь?

– Да. Можно я тебе помогу?

– Нет. Я всегда причесываюсь сама.

– Ты могла бы повернуться в профиль?

– Нет. Это все – для наших пятерых сыновей и для того, чтобы тебе было куда положить голову.

– Я думал только о лице, – сказал полковник. – Но спасибо, что ты напомнила. Какой я стал рассеянный!

– А я, наверно, слишком смелая.

– Нет, – сказал полковник. – В Америке эти штуки делают из проволоки и губчатой резины, как сиденья танков. И никогда не узнаешь, где свое, а где чужое, если только ты не такой нахал, как я.

– У нас не так, – сказала она и гребнем перекинула уже разделенные пробором волосы; прикрыв ей щеку, они спустились на шею и плечо. – Ты любишь, когда они гладко причесаны?

– Ну, не такие уж они и гладкие, но зато дьявольски красивые.

– Я могла бы поднять их вверх, если тебе нравится гладкая прическа. Но я всегда теряю шпильки, и возиться с ними ужасно глупо.

Голос был такой красивый и так напоминал ему виолончель Пабло Казальса, что внутри у него невыносимо ныло, как от раны. «Но вынести можно все», – подумал он.

– Я тебя люблю такой, какая ты есть, – сказал полковник. – Ты самая красивая женщина, каких я знал или видел – даже на картинах старых мастеров.

– Не понимаю, почему они до сих пор не прислали портрета.

– За портрет большое спасибо, – сказал полковник и вдруг добавил совсем по-генеральски: – Но это все равно, что шкура с дохлого коня.

– Пожалуйста, не будь таким грубым. Сегодня мне не хочется, чтобы ты был грубым.

– Я нечаянно вспомнил язык своего sale metier.5

– Не надо, – сказала девушка. – Пожалуйста, обними меня. Нежно, но покрепче. Пожалуйста. И ремесло твое совсем не грязное.

Это самое древнее и самое лучшее ремесло, хотя большинство тех, кто им занимается, – ничтожные люди.

Он прижал ее к себе изо всех сил, стараясь не причинить ей боли, и она сказала:

– Я бы не хотела, чтобы ты был адвокатом или священником. Или чем-нибудь торговал. Или чем-нибудь прославился. Мне нравится, что ты занимаешься твоим ремеслом, и я тебя люблю. Если хочешь, можешь мне шепнуть на ухо что-нибудь хорошее.

Полковник зашептал, крепко прижав ее к себе, и в этом прерывистом шепоте, который едва можно было расслышать, как тихий посвист собаке возле самого ее уха, звучала безысходность:

– Я люблю тебя, ты, проклятая! Но ты ведь мне и дочка тоже. И что мне все наши потери, если нам светит луна, наша мать и отец наш? Ну а теперь пойдем ужинать.

Он прошептал ей это так тихо, что тот, кто не любит, никогда бы не услышал.

– Хорошо, – сказала девушка. – Хорошо. Но сначала поцелуй.


Примечания

1 Ах, дочка! (исп.)

2 Рожа (франц.)

3 Фасад (франц.)

4 Где же вы, снега минувших дней? Где же вы, снега былого? Все это в писсуаре (франц.)

5 Грязное ремесло (франц.)



 






Реклама

 

При заимствовании материалов с сайта активная ссылка на источник обязательна.
© 2017 "Хемингуэй Эрнест Миллер"