Эрнест Хемингуэй
Эрнест Хемингуэй
 
Мой мохито в Бодегите, мой дайкири во Флоредите

За рекой, в тени деревьев. Глава 18

Посыльный просунул под дверь «Gazzetino», и полковник бесшумно поднял ее, как только она проскользнула в щель.

Он взял газету чуть ли не из рук посыльного. Он не выносил этого посыльного с тех пор, как, случайно вернувшись в номер, застал его за обыском своего чемодана. Полковник забыл бутылочку с лекарством и возвратился с полпути, а посыльный шарил у него в чемодане.

– В такой гостинице как-то неловко говорить: «Руки вверх!» – сказал полковник. – Но вы, ей-богу, позорите свой город!

Человек в полосатом жилете с мордой фашиста только отмалчивался, и полковник его подзадорил:

– Валяй, уж досматривай до конца. Но военных тайн я в мыльнице не ношу.

С тех пор они друг друга недолюбливали, и полковнику нравилось выхватывать утреннюю газету чуть ли не из рук человека в полосатом жилете – бесшумно, как только он замечал, что газета появляется под дверью.

– Ладно, сегодня твоя взяла, хлюст ты этакий, – произнес он на отличном венецианском диалекте, что было ему совсем не легко в столь ранний час. – Чтоб тебе удавиться!

«Но такие не давятся. Они знай себе суют под дверь газеты людям, которые уже не чувствуют к ним ненависти. Да, бывший фашист – это нелегкое ремесло. А может, он и не бывший, а настоящий? Почем ты знаешь?»

«Мне нельзя ненавидеть фашистов, – думал он. – И фрицев тоже, потому что, к несчастью, я военный».

– Послушай, портрет, – сказал он. – Разве я должен ненавидеть фрицев за то, что мы их убиваем? Разве я должен их ненавидеть и как полковник, и как человек? По-моему, это уже больно простое решение вопроса.

– Ладно, портрет. Не думай об этом. Брось! Ты еще слишком молод, чтобы в этом разбираться. Ты на два года моложе той девушки, с которой тебя писали, а она и моложе и древнее самой преисподней – хотя у этого местечка большое прошлое.

– Послушай, портрет, – сказал он и, говоря это, знал, что теперь у него до самой смерти будет с кем поговорить по утрам, когда проснешься.

– Слушай, что я тебе говорю, портрет. К черту, ты ведь до этого еще не дорос. Такие мысли нельзя произносить вслух, как бы верны они ни были. Многого я так и не смогу тебе сказать, и, может, для меня это к лучшему. Пора, чтобы и мне хоть немножко было лучше. А как ты думаешь, портрет, для меня ведь так будет лучше?

– Чего же ты приумолк, портрет? – спросил он. – Проголодался? Я-то, кажется, проголодался.

И он позвонил коридорному, который приносил ему завтрак.

Он знал, что, хотя уже светло и на Большом канале видна каждая свинцовая и выпуклая от ветра волна, а прилив нагнал много воды к причалу Дворца прямо против окон его комнаты, – телефонного звонка он долго не услышит.

«Молодые спят крепко, – думал он. – Им так и полагается».

– Почему мы стареем? – спросил он коридорного со стеклянным глазом, который подал ему меню.

– Откуда я знаю, полковник? Наверно, это закон природы.

– Да. И я так подозреваю. Глазунью, чай и поджаренный хлеб.

– А из американских блюд ничего не хотите?

– К чертовой матери все американское, кроме меня самого. A Gran Maestro уже пришел?

– Он достал для вас вальполичеллу в больших оплетенных флягах по два литра; вот я принес вам графин.

– Ну и человек, – сказал полковник. – Господи Иисусе, как бы я хотел дать ему полк.

– Вряд ли он возьмет.

– Да, – сказал полковник. – Мне и самому он совсем ни к чему.



 






Реклама

 

При заимствовании материалов с сайта активная ссылка на источник обязательна.
© 2017 "Хемингуэй Эрнест Миллер"