Эрнест Хемингуэй
Эрнест Хемингуэй
 
Мой мохито в Бодегите, мой дайкири во Флоредите

За рекой, в тени деревьев. Глава 6

В баре, за первым столиком у входа, сидел разбогатевший во время войны миланец, толстый, но жесткий, как камень, – такими бывают только миланцы, – и его роскошная, в высшей степени соблазнительная любовница. И пили negroni – двойную порцию сладкого вермута с сельтерской, и полковник подумал: сколько же миланцу пришлось утаить налогов, чтобы заплатить за такую холеную даму в длинном норковом манто и за спортивную машину, которую шофер только что погнал по эстакаде в гараж? Парочка воззрилась на него, как и положено невоспитанным людям этой породы, и полковник небрежно отдал им честь.

– Простите, что я в военной форме, – сказал он по-итальянски. – Но, увы, это мундир, а не маскарадный костюм!

Не дожидаясь ответа, он повернулся к ним спиной и подошел к стойке. Оттуда можно было следить за своими вещами, как это делали pescecani1.

"Он, наверно, commendatore,2 – подумал полковник. – она – красивая бессердечная дрянь. Но чертовски красивая. А мог бы я, если бы у меня когда-нибудь были деньги, купить себе такую, как эта, и одеть ее в норку? Да пропади она пропадом! Хватит мне и того, что у меня есть.

Бармен пожал ему руку. Он был анархист, но не осуждал полковника за то, что тот – полковник. Наоборот, его оно даже грело, ему это льстило, словно теперь и у анархистов был свой полковник; за те несколько месяцев, что они были знакомы, у бармена возникло чувство, будто он сам выдумал этого полковника или по меньшей мере произвел его в чин; он гордился этим, словно построил какую-нибудь campanile или старинную церковь с Торчелло.

Бармен слышал разговор, вернее, замечание, которое полковник отпустил у столика, и был очень доволен.

Он уже послал подъемник за джином и кампари.

– Сейчас, – сказал он, – мне пришлют ваш джин. Как дела у вас в Триесте?

– Да примерно так, как вы себе представляете.

– А я не очень-то хорошо их себе представляю.

– И не напрягайтесь, – сказал полковник. – Не то наживете геморрой.

– Не возражаю, если меня за это сделают полковником.

– Вот я и не возражал.

– Смотрите, чтобы вас не скрутило, как от слабительного!

– Только, ради бога, ничего не рассказывайте почтенному Паччарди, – сказал полковник.

Это была любимая шутка у них с барменом: досточтимый Паччарди занимал пост министра обороны Итальянской Республики. Ему было столько же лет, сколько полковнику, он храбро сражался в Первую мировую войну, воевал в Испании, где был командиром батальона, и полковник познакомился с ним, будучи сам военным наблюдателем. Серьезность, с какой министр обороны относился к своим обязанностям в этой неспособной к обороне стране, смешила и полковника и бармена. Оба они были людьми практичными, и мысль о досточтимом Паччарди – защитнике Итальянской Республики – их очень забавляла.

– Там у нас довольно весело, – сказал полковник. – Так что ничего, жить можно.

– Надо бы малость механизировать досточтимого Паччарди. Дайте ему атомную бомбу.

– Я везу в багажнике целых три. Последняя ручная модель с запасными частями. Его надо как следует вооружить. Снабдить хотя бы бактериями.

– Да, почтенного Паччарди мы не подведем! – сказал бармен. – Лучше один час прожить львом, чем всю жизнь ягненком.

– Лучше умереть стоя, чем жить на коленях, – добавил полковник. – Впрочем, бывает и так, что мигом хлопнешься на брюхо, если хочешь выжить.

– Полковник, прекратите эти разговорчики.

– Мы задушим их голыми руками, – продолжал полковник. – Наутро под ружье встанет миллионная армия защитников родины!

– А кто им даст ружья? – спросил бармен.

– Все необходимые меры будут приняты. Это только первый этап грандиозного плана обороны!

Вошел шофер. Полковник отметил, что, пока они перебрасывались шутками, он перестал следить за дверью, а всякая потеря бдительности его всегда злила.

– Какого дьявола вы там возитесь, Джексон? Хотите пылить?

– Нет, спасибо, господин полковник. «Ах ты чертова ханжа! – подумал полковник. – Но хватит мне его шпынять», – сказал он себе.

– Сейчас поедем, – объяснил он шоферу. – Я тут учусь у моего приятеля говорить по-итальянски.

Он оглянулся на миланских спекулянтов, но их уже не было.

«Ты потерял быстроту реакции, – подумал он. – Смотри, еще попадешься кому-нибудь в лапы. Может, даже почтенному Паччарди».

– Сколько с меня? – сухо спросил он бармена.

Итальянец назвал сумму, поглядывая на него своими умными глазами; теперь они больше не смеялись, хотя от них по-прежнему разбегались веселые морщинки. «Надеюсь, что у него все в порядке, – думал бармен. – Дай бог, или кто там еще есть, чтобы с ним не стряслось никакой беды!»

– До свиданья, полковник, – сказал он.

– Ciao,3 – ответил полковник. – Джексон, мы сейчас пойдем по длинной эстакаде прямо на север, туда, где пришвартованы маленькие моторки. Их тут покрывают воском. А вот и носильщик с нашими чемоданами. Придется дать ему отнести вещи, у них тут такое правило.

– Слушаюсь, господин полковник, – сказал Джексон. Оба, не оглядываясь, вышли из бара.

На imbarcadero4 полковник заплатил человеку, который поднес их чемоданы, и стал высматривать знакомого лодочника.

Он не узнал человека в первой моторке, но тот сказал:

– День добрый, полковник. Сейчас моя очередь.

– Сколько до «Гритти»?

– Вы же знаете не хуже моего, полковник! Мы не торгуемся. Такса у нас постоянная.

– Какая же это такса?

– Три тысячи пятьсот лир.

– Мы можем поехать на пароходике за шестьдесят.

– Вот и езжайте, – сказал пожилой лодочник с красным, но добродушным лицом. – До самого «Гритти» он вас не довезет, вы сойдете на imbarcadero за «Гарри» и можете позвонить оттуда, чтобы прислали за вашими чемоданами.

«Что я куплю на дерьмовые три с половиной тысячи? А он славный старик…»

– Хотите, я пошлю с вами вон того человека? – Лодочник показал на дряхлого старика, которого на пристани гоняли по всяким поручениям; он всегда был готов оказать непрошеную помощь – подсадить или ссадить под локоток пассажира, который в этом совсем не нуждался, – а потом с поклонами стоял, протягивая старую фетровую шляпу. – Он сведет вас на пароходик. Следующий отходит через двадцать минут.

– Черт с ним, – сказал полковник. – Отвезите нас сами до «Гритти».

– Con piacere.5

Полковник и Джексон спустились в лодку, похожую на гоночный катер. Она сияла лаком, была любовно надраена и оснащена крошечным двигателем «Фиат» – он явно отслужил свой век на машине какого-нибудь провинциального доктора, был куплен на свалке автомобильного сырья (что-что, а эти кладбища механических ископаемых теперь найдешь возле любого населенного пункта!), переделан и переоборудован для новой жизни на каналах Венеции.

– Мотор хорошо работает? – спросил полковник. Он слышал, как мотор чихает, словно подбитый танк или самоходное орудие, только звук был гораздо слабее, потому что силенок у него было меньше.

– Да так себе, – признался лодочник, помахав свободной рукой.

– Вам бы надо достать маленькую модель «Универсал». Самый надежный и самый легкий морской двигатель, какой я знаю.

– Мало ли что мне надо достать! – сказал лодочник.

– Может, год выдастся хороший.

– Дай-то бог. Из Милана на Лидо приезжает много pescecani играть в рулетку. Но разве кто захочет сесть в эту лодку во второй раз? А лодка хорошая. Прочная, удобная. Конечно, нет у нее такой красоты, как у гондолы. Но ей нужен мотор.

– Постараюсь достать вам мотор с «Виллиса». Из тех, что были списаны, – вы сможете его перебрать?

– Чего зря говорить? – сказал лодочник. – Разве это возможно? Я и думать об этом не хочу.

– Почему же? – сказал полковник. – Я знаю, что говорю.

– И не шутите?

– Нисколько. Правда, голову наотрез не дам. Но постараюсь. У вас много детей?

– Шестеро. Два мальчика и четыре девочки. – Видно, вы не очень-то верили в фашистскую власть. Всего шестеро!

– А я и не верил.

– Вы мне голову не морочьте, – сказал полковник. – Ничего удивительного, если вы в нее верили. Думаете, теперь, когда мы победили, я вас стану этим попрекать?

«Ну вот мы и проехали самую унылую часть канала – она тянется от Пьяццале-Рома до Ка'Фоскари; впрочем, и тут нет ничего унылого», – подумал полковник.

Нельзя же, чтобы повсюду были одни дворцы и церкви. А вот здесь уж никак не уныло! Он поглядел направо – по правому борту, поправил он себя. Ведь мы на судне! Они плыли мимо длинного, низкого приветливого здания; рядом с ним стояла траттория.

"Эх, хорошо бы здесь поселиться! Пенсии мне вполне хватит. Конечно, не в «Гритти-палас». Снять бы комнату в доме вроде этого и смотреть на приливы, отливы и проплывающие мимо лодки. По утрам читать, до обеда гулять по городу, каждый день ходить в Academia смотреть на Тинторетто и в Scuola San-Rocco, есть в хороших дешевых ресторанчиках за рынком, а вечером хозяйка, может, и сама сготовит что-нибудь на ужин.

Обедать лучше не дома, чтобы и после обеда можно было пройтись. В этом городе хорошо гулять. Наверно, лучше, чем где бы то ни было. Когда бы я тут ни бродил, мне всегда бывает приятно. Я бы мог как следует его изучить, и тогда мне будет еще интереснее.

Какая она путаная, эта Венеция, – искать тут какое-нибудь место куда занятнее, чем решать кроссворды. Да, мы мало чем можем похвастаться, но вот ее мы, слава богу, ни разу не бомбили. А им делает честь, что и они отнеслись к ней с уважением.

Господи, как я ее люблю, – думал он, – я рад, что помогал ее защищать, когда был еще совсем сопляком, и плохо знал язык, и даже толком ее не видел до того ясного зимнего дня, когда пошел в тыл, чтобы перевязать пустяковую рану, и вдруг увидел, что она встает из моря.

Черт возьми, – думал он, – а мы ведь неплохо дрались той зимой возле перекрестка.

Жаль, что нельзя перевоевать ту войну сначала, – думал он. – С моим опытом и с тем, что у нас сейчас есть. Но и у них теперь всего не меньше, а трудности – те же, если нет превосходства в воздухе".

Раздумывая об этом, он смотрел, как крутой нос сверкающей лаком, изящно отделанной медью лодки – медные части ее сияли – резал бурую воду и ловко обходил препятствия.

Они прошли под белым мостом и под еще не достроенным деревянным мостом. Красный мост они оставили справа и миновали первый высокий белый мост. За ним показался черный ажурный мост из чугуна на канале, ведущем к Рио-Нуово, и они миновали два столба, скованные цепью, но не касавшиеся друг друга. «Совсем как мы с ней», – подумал полковник. Он смотрел, как вырывает столбы прибой и как глубоко врезались в дерево цепи с той поры, когда он первый раз их увидел. «Совсем как мы, – думал он. – Это памятник нам. Сколько же памятников стоит нам в каналах этого города!»

Они шли медленно, пока не добрались до громадного фонаря по правую руку от входа в Большой канал; там мотор стал издавать металлические хрипы, от которых скорость чуть-чуть увеличилась.

Дальше они поплыли под зданием Academia, между сваями, и чуть было не столкнулись с черным дизелем, тяжело груженным пиленым лесом. Бруски эти шли на отопление сырых домов Морского Града.

– Это береза, правда? – спросил полковник у лодочника.

– Береза и какое-то другое дерево, подешевле, не припомню, как оно называется.

– Береза для камина все равно что антрацит для плиты. А где они рубят эту березу?

– Я в горах не жил. Но, по-моему, ее привозят из-за Бассано, с дальнего склона Граппы. Я как-то ездил на Граппу поглядеть, где похоронен мой брат. Из Бассано мы поехали с экскурсией на большое ossario. А возвращались через Фельтре. И когда мы спускались в долину, я видел, что другой склон покрыт лесом. Ехали мы по военной дороге, и откуда-то везли много дров.

– В каком году убили вашего брата на Граппе?

– В восемнадцатом. Он был патриот, и уж очень зажгли его речи д'Аннунцио. Пошел добровольцем, хотя его год еще не призвали. Мы и привыкнуть к нему толком не успели, больно быстро он от нас ушел.

– А сколько вас было братьев?

– Шестеро. Двоих убили за Изонцей, одного – на Баинзицце и одного у Карста. Потом на Граппе мы потеряли того брата, о котором я говорю, и я остался один.

– Я достану вам этот проклятый «Виллис» со всеми потрохами, – сказал полковник. – А пока что не будем думать о мертвых, давайте лучше посмотрим, где живут мои друзья.

Они плыли по Большому каналу, и здесь было хорошо видно, где живут друзья.

– Вот дом графини Дандоло, – показал полковник.

Он, правда, не сказал вслух, а только подумал: ей ведь уже за восемьдесят, а она все еще живая, как девчонка, и совсем не боится смерти. Волосы красит в ярко-рыжий цвет, и ей это очень к лицу. С ней всегда весело, она прелестная женщина.

И палаццо у нее удобный; стоит в глубине, перед ним сад с собственным причалом, куда в разные времена приставало множество гондол и высаживались самые разные люди: веселые, добродушные, грустные и потерявшие веру в жизнь. Ho главным образом веселые – ведь они ехали в гости к графине Дандоло.

Они с трудом двигались по каналу навстречу холодному ветру с гор, наслаждаясь древней магией города и его красотой; очертания домов были четки и рельефны, как в зимний день, а день и в самом деле был зимний. Но для полковника прелесть была еще и в том, что он знал многих обитателей этих палаццо, а если там сейчас никто и не жил, знал судьбу этих зданий.

«Вот дом матери Альварито», – подумал он, но промолчал.

Она здесь теперь почти не живет и редко выезжает из имения возле Тревизо, где растет много деревьев. Ее угнетает, что в Венеции совсем нет деревьев. Она потеряла хорошего мужа, и теперь ее мало что интересует, кроме хозяйства.

В свое время ее семья уступила этот дом Джорджу Гордону, лорду Байрону, и в его кровати с тех пор никто не спит; не спят и в другой кровати, двумя этажами ниже, где он проводил ночи с женой гондольера. И не потому, что кровати эти – святыня или реликвия. Это просто лишние кровати, которыми не пользуются по разным причинам, а может – из уважения к лорду Байрону, которого тут, в городе, очень любили, несмотря на все его ошибки. Тут, видно, надо быть парнем бедовым, чтобы тебя полюбили. Они ведь так и не признали ни Роберта Браунинга, ни госпожу Браунинг, ни их собаку. Эти трое так и не стали венецианцами, что бы там мистер Браунинг об этом ни писал. «А что значит „бедовый“? – спросил себя полковник. – Я так часто употребляю это слово, что должен бы знать его смысл. Сорвиголова? Скорее, тот, кто умеет все поставить на карту и не выйдет из игры, сколько бы ни проиграл. Или просто тот, кто готов играть до конца. И речь идет отнюдь не о театре, – думал он. – Как бы я ни любил театр».

«Так ли?» – подумал он, увидев маленькую виллу над самой водой, ничуть не менее уродливую, чем любой домишко в предместье Парижа, который видишь из окна поезда по дороге из Гавра или Шербура. Вокруг виллы густо росли плохо ухоженные деревья, и по доброй воле вы бы в ней жить не стали. Но там жил он.

"А вот его любили за талант, за пороки и за смелость. Нищий еврейский мальчик, он покорил страну своим талантом и своим красноречием. Я не встречал человека более жалкого и более подленького. Но тот, с кем я мог бы его сравнить, не рисковал всем, что у него было, и сам не воевал, а Габриэле д'Аннунцио (интересно, как его звали на самом деле, кому могут дать имя д'Аннунцио6 в такой земной стране, как эта; может, он и не был евреем, да и какая разница, был он им или не был) перепробовал разные роды войск, так же как перепробовал любовь разных женщин".

Ни один род войск не утруждал его службой, походы по были молниеносны, он всегда выходил сухим из воды. Полковник помнил, как д'Аннунцио потерял глаз, когда разбился самолет, на котором он летел не то над Триестом, не то над Пулой, и как он потом всегда носил черную повязку, а люди, не знавшие, где это произошло, ибо тогда еще этого никто как следует не знал, думали, что глаз ему выбили под Велики, или Сан-Микеле, или еще в каком-нибудь злосчастном месте по ту сторону Карста, где все либо полегли, либо стали калеками. Для д'Аннунцио война была только воинственной жестикуляцией. У пехотинца свое особое ремесло, не похожее на другие. Габриэле летал, но он не был летчиком. Он служил в пехоте, но не был пехотинцем, он и там соблюдал одну видимость.

И полковник вспомнил, как однажды, когда он командовал взводом первого эшелона, а погода стояла дождливая, как всегда в те бесконечные зимы или, уж во всяком случае, во время всех парадов или военных смотров, д'Аннунцио, с черной повязкой вместо глаза и мучнисто-белым лицом, белым, как брюхо у камбалы, только что перевернутой на сковороде, сырой стороной кверху, и с таким видом, будто он уже вторые сутки мертвый, кричал им: «Morire non e basta!»7 – и полковник, бывший тогда лейтенантом, подумал: «Какого рожна им от нас еще надо?»

Он слушал речь и в конце, когда подполковник д'Аннунцио, писатель и национальный герой, очевидный и патентованный, раз уж нужны герои – а полковник в героев не верил, – попросил минуту помолчать в память о павших героях, лейтенант покорно вытянулся. Но взвод его, который не слышал речи, потому что тогда еще не было громкоговорителей, а ветер относил слова оратора в сторону, как только наступило молчание в честь павших героев, единодушно и раскатисто рявкнул: «Evviva d'Annunzio!»8

Д'Аннунцио не раз поздравлял их с победами и взывал к ним перед поражениями, и они знали, что им кричать, когда оратор делает паузу.

Полковник, который тогда был лейтенантом и любил свой взвод, крикнул вместе с ними, словно отдавая команду: «Evviva d'Annunzio!» – тем самым выгораживая тех, кто не слышал этого призыва или речи, и пытаясь скромно, как и положено лейтенанту (если только речь не идет о защите безнадежной позиции или инициативы в бою), разделить с ними вину.

А вот теперь лодка проезжает мимо дома, где этот старый греховодник жил со своей актрисой – великой, печальной и не очень любимой, и полковник вспоминает ее поразительные пальцы и волшебно преображающееся лицо – оно не было красивым, зато умело передать всю любовь, все величие, все восторги и всю боль на свете, – вспоминает, как легкий взмах ее руки надрывал ему сердце, и думает: «Господи, ведь оба они уже умерли, а я понятия не имею даже, где их похоронили. Но от души надеюсь, что в этом доме им все-таки бывало хорошо».

– Джексон, – сказал он. – Эта маленькая вилла слева принадлежала Габриэле д'Аннунцио. Он был великий писатель.

– Так точно, господин полковник, – сказал Джексон. – Спасибо, что вы мне сказали. Никогда о нем не слышал.

– Я вам скажу, что он написал, если вам захочется его прочесть. Он неплохо переведен на английский.

– Спасибо, господин полковник, – ответил Джексон. – С удовольствием почитаю, если будет время. Домик у него подходящий. Как, вы говорите, его фамилия?

– Д'Аннунцио, – сказал полковник, – писатель.

Он добавил мысленно, не желая путать Джексона и его стеснять, как делал уже сегодня не раз: писатель, поэт, национальный герой, фашистский фразер и полемист, эгоист и певец смерти, авиатор, полководец, участник первой атаки торпедных катеров, подполковник пехотных войск, толком не умевший командовать ротой и даже взводом, большой, прекрасный писатель, которого мы почитаем, автор «Notturno»9 и хлюст.

Впереди, у Санта-Мария-дель-Джильо, был перекресток двух каналов, а за ним деревянный причал «Гритти».

– Вот и наша гостиница, Джексон.

Полковник показал на небольшой розоватый трехэтажный дворец, выходивший прямо на канал. Раньше это был филиал «Гранд-отеля», но теперь стал самостоятельной и очень хорошей гостиницей. В городе, где столько прекрасных отелей, это, пожалуй, самый лучший, если вы не любите, когда перед вами угодничают, заискивают и не дают вам самому шагу ступить.

– Местечко, по-моему, приличное, – сказал Джексон.

– Вполне приличное.

Моторная лодка с шиком подошла к деревянным сваям причала.

"Каждое ее движение, – думал полковник, – это подвиг изношенного механизма. У нас теперь нет боевых коней, таких, как знаменитый «Путник» или как «Лизетта» генерала Марбо, воевавшая при Эйлау.

Теперь мы почитаем стойкость изношенных рычагов, которые не выходят из строя, хотя давно имеют на это право".

– Причалили, господин полковник, – сказал Джексон.

– Конечно, причалили! А что нам еще делать? Ну-ка, прыгайте, а я расплачусь с этим гонщиком. Повернувшись к лодочнику, он спросил:

– С меня ведь три с половиной тысячи, а?

– Так точно, полковник.

– Насчет списанного «Виллиса» я не забуду. Получайте и купите своей лошадке овса.

Швейцар, который брал у Джексона чемоданы, засмеялся:

– Нет такого ветеринара, который возьмется вылечить его лошадь.

– Но она еще бегает! – сказал лодочник.

– А вот призов на скачках уже не берет. Как поживаете, полковник?

– Лучше не бывает. А как члены Ордена?

– Все в порядке.

– Хорошо, – сказал полковник. – Пойду повидаюсь с Гроссмейстером.

– Он вас ждет.

– Ждать мы его заставлять не можем. Джексон, пройдите в холл с этим джентльменом и попросите меня отметить. Позаботьтесь, чтобы сержанту дали комнату, – сказал он швейцару. – Мы только на одну ночь.

– Вас спрашивал барон Альварито.

– Я увижусь с ним у «Гарри».

– Хорошо, господин полковник.

– А где Гроссмейстер?

– Сейчас я его разыщу.

– Скажите, что я буду в баре.


Примечания

1 Крупные дельцы (ит.)

2 Здесь: воротила (ит.)

3 Привет (ит.)

4 Пристань (ит.)

5 С удовольствием (ит.)

6 Благовест (ит.)

7 Умереть – это еще не все! (ит.)

8 Да здравствует д'Аннунцио! (ит.)

9 «Ноктюрн» (ит.)



 






Реклама

 

При заимствовании материалов с сайта активная ссылка на источник обязательна.
© 2016 "Хемингуэй Эрнест Миллер"