Эрнест Хемингуэй
Эрнест Хемингуэй
 
Мой мохито в Бодегите, мой дайкири во Флоредите

Зеленые холмы Африки. Часть третья. Неудачная охота. Глава десятая

Все это было раньше, — казалось, целый год прошел с тех пор. И вот теперь, в жаркий солнечный день, после того как я подстрелил цесарку, мы едем в машине на солонец, за двадцать восемь миль от лагеря, потеряв попусту пять дней сначала на том солонце, где повезло Карлу, потом в холмах, высоких и низких, потом на равнине, и в довершение всего нам сорвал охоту грузовик этого австрийца. А я все время помнил, что до отъезда остается только два дня! М'Кола тоже помнил это, — мы теперь охотились вместе, как равные, и не смотрели больше друг на друга с чувством превосходства. Нас мучила одна мысль — что время не ждет, и досада, что мы не знаем местности и всецело зависим от проводников, которые навязались нам на шею.

Наш шофер, Камау, был из племени кикуйу; этот тихий человек лет тридцати пяти, в старой суконной куртке, брошенной за негодностью каким-то охотником, в штанах с огромными, уже прохудившимися заплатами на коленях и сильно заношенной рубахе, каким-то чудом ухитрялся всегда выглядеть даже щеголеватым. Скромный и молчаливый Камау отлично знал свое дело; сегодня, когда мы выехали из зарослей на голую пустынную равнину, я посмотрел на него, такого опрятного в старой куртке, заколотой английской булавкой, и вспомнил, как этот человек, чья неизменная приветливость, скромность и мастерство так восхищали меня, едва не умер от лихорадки во время нашего первого путешествия, а я тогда боялся только одного: остаться без шофера. Теперь смерть нашего Камау при любых обстоятельствах глубоко огорчила бы меня…

Отогнав эти сентиментальные мысли о далекой и маловероятной кончине Камау, я стал размышлять о том, с каким удовольствием всадил бы я хороший заряд дроби в зад Давиду Гаррику, когда он разыгрывает великого следопыта, и поглядел бы, какую он скорчит рожу. И вдруг в эту самую минуту мы подняли вторую стаю цесарок. М'Кола протянул мне ружье, но я отрицательно покачал головой. Он энергично закивал в ответ, сказал: «Правильно! Очень правильно!» — а я велел Камау ехать дальше. Гаррик взволновался и произнес целую речь: «Разве нам не нужны цесарки? Так вот же они. И какие замечательные!» Но я не слушал его. Если верить спидометру, до солонца оставалось не более трех миль, а в мои планы вовсе не входило распугать антилоп стрельбой, как спугнул куду грузовик австрийца в тот раз, когда мы притаились в засаде.

Мы вылезли из машины возле группы чахлых деревьев, милях в двух от места, и по песку зашагали к ближайшему солонцу, расположенному на поляне слева от тропы.

Около мили мы прошли совершенно бесшумно, гуськом — впереди Абдулла, за ним я, за мной М'Кола и Гаррик. Дальше началась слякоть. Там, где песок покрывал глину лишь тонким слоем, стояли лужи, и было ясно, что здесь прошел сильный дождь и впереди такая же грязь. Я не сразу понял, чем это нам грозит, но Гаррик развел руками, глянул на небо и яростно оскалил зубы.

— Плохо, — прошептал М'Кола. Гаррик заговорил во весь голос.

— Заткнись, бездельник! — прошипел я и приложил палец к губам. Но он продолжал что-то говорить, не понижая голоса, и указывал то на небо, то на размытую дождем дорогу, а я тем временем искал в словаре слово «молчать». Не найдя его, я решительно зажал Гаррику рот ладонью, и тут только он замолчал, опешив от удивления.

— М'Кола! — позвал я.

— Да?

— Что он говорит?

— На солонце плохо.

— Ага!

Вот оно что. А я-то думал, дождь только облегчает работу следопыта.

— Когда был дождь? — спросил я.

— Этой ночью.

Гаррик опять что-то залопотал, и я снова зажал ему рот.

— Кола.

— Да?

— Есть другой солонец, — я указал в сторону большого лесного солонца, который, как я знал, был расположен значительно выше, — ведь мы поднялись в гору очень немного. — Другой хорош?

— Может быть.

М'Кола что-то тихо сказал Гаррику, который, видимо, был глубоко обижен, но больше не открывал рта, и мы пошли, обходя лужи, к глубокой впадине, которая, наверное, была почти затоплена. Гаррик шепотом начал новый монолог, но М'Кола заставил его замолчать.

— Вперед, — скомандовал я, и мы во главе с М'Кола зашагали в сторону верхнего солонца по сырому песку старого речного русла.

Вдруг М'Кола застыл на месте, потом наклонился и шепнул мне: «Человек». Мы увидели след.

— Шенци, — произнес он. Это означало «местный». Мы пошли по следу, медленно пробираясь между деревьями, осторожно подкрались к солонцу и укрылись в шалаше, М'Кола покачал головой.

— Нехорошо, — сказал он. — Пойдем. Мы пошли на солонец. Все, что здесь произошло, можно было без труда прочесть на сырой почве. Мы увидели следы трех крупных антилоп на пригорке — там, где животные спускались на солонец. Рядом другие, глубокие, словно вырезанные ножом следы — тут куду бросились бежать, когда запела тетива лука, — и расплывчатые отпечатки копыт там, где они взбирались наверх, а еще дальше следы вели в чащу. Мы осмотрели землю на всем пути антилоп, но следов человека не обнаружили: охотник с луком упустил добычу.

М'Кола со злостью повторил: «Шенци!» Мы прошли немного по следу человека, который вел обратно, к дороге. Потом засели в шалаше и вылезли оттуда, лишь когда смерклось и стал накрапывать дождь. Антилопы так и не пришли. Мы под дождем побрели к машине. Какой-то африканец охотился на наших куду, спугнул их, и теперь на этот солонец нечего было рассчитывать.

Камау соорудил тент из большой брезентовой подстилки, повесил под ним мою москитную сетку и расставил складную койку. М'Кола внес под навес наши продукты, а Гаррик и Абдулла развели костер и вместе с Камау и М'Кола занялись стряпней. Они собирались спать в грузовике. Моросил дождь, и, укрывшись от него под навесом, я разделся, надел теплую пижаму, потом, сев на койку, съел кусок жареной цесарки и выпил две кружки виски пополам с водой.

Вошел М'Кола, серьезный, озабоченный, неуклюже двигаясь в тесной палатке, взял мою одежду, которую я положил в изголовье вместо подушки, развернул, снова сложил ее очень небрежно и сунул под одеяло. Он принес три жестянки и спросил, не нужно ли открыть их.

— Нет, не надо.

— Чай? — спросил он.

— К черту чай.

— Не хочешь чаю?

— Виски лучше.

— Да, — отозвался он с чувством. — Лучше.

— А чай будем пить утром, пораньше.

— Хорошо, бвана М'Кумба.

— Ночуй здесь, дождь на дворе. — Я указал на брезент, за которым шумел дождь. Я люблю этот шелест дождевых капель — из всех звуков, какие мы, часто живущие под открытым небом, слышим вокруг, это самый приятный. Да, то был приятный шум, хотя он не предвещал нам ничего доброго.

— Хорошо.

— Ступай поешь.

— Хорошо. Не хочешь чаю?

— Я ж тебе сказал — к черту чай!

— А виски? — спросил он с надеждой.

— Виски все вышло.

— Виски, — повторил он с непоколебимой уверенностью.

— Ладно. Ступай поешь, — сказал я и, налив в кружку виски пополам с водой, забрался под москитную сетку, нашарил свою одежду, снова аккуратно уложил ее в изголовье, а потом повернулся на бок и, опираясь на локоть, медленно выпил виски, поставил кружку на землю, ощупал под койкой спрингфилд, положил фонарь рядом с собой и скоро уснул, убаюканный шелестом дождя. Проснулся я только на минуту, когда пришел М'Кола и стал возиться, устраивая себе постель около меня. Второй раз я проснулся уже среди ночи и услышал его сонное дыхание. Утром он встал и вскипятил чай, когда я еще спал.

— Чай, — сказал он, стягивая с меня одеяло.

— Опять этот проклятый чай, — пробормотал я и сел на койке, еще не проснувшись окончательно.

Было серое, промозглое утро. Дождь перестал, но над землей стлался туман, и когда мы пришли на солонец, оказалось, что он залит водой, а вокруг — никаких следов. Тогда мы обшарили мокрый кустарник и вышли на равнину в надежде найти след на влажной земле и по этому следу настичь какого-нибудь куду. Но все напрасно. Мы перешли через дорогу и двинулись вдоль кустов в обход открытого болотца. Я надеялся встретить носорога, так как нам то и дело попадались кучи свежего носорожьего помета, но после дождя не появилось ни единого следа. Раз мы услышали крики клещеедов и, подняв головы, увидели, как эти птицы неуклюже летели к северу над густым кустарником. Мы описали большой круг, но ничего не нашли, кроме свежих следов гиены и самки куду. М'Кола указал мне на небольшой череп куду с одним великолепным витым рогом, врезавшимся в ствол дерева. Второй рог мы отыскали в траве, и я водворил его на место, — воткнул в отверстие на голове куду.

— Шенци, — опять сказал М'Кола и сделал такой жест, будто натягивает лук. Череп был совершенно чистый, но в полых рогах скопился какой-то мокрый осадок, и они прескверно пахли. Я притворился, будто не чую этой вони, и протянул находку Гаррику, а тот, не сморгнув глазом, передал ее Абдулле. Абдулла сморщил свой плоский нос и потряс головой. Рога и в самом деле пахли отвратительно. М'Кола и я засмеялись, но физиономия Гаррика хранила самое невинное выражение.

Мне пришла в голову мысль проехать по дороге, высматривая куду и останавливаясь у каждой поляны, которая покажется нам подозрительной. Мы, сели в машину и поехали. Однако безуспешно обшаривали мы все прогалины. Между тем взошло солнце, и дорога оживилась, по ней то и дело сновали путники — одни в белой одежде, другие почти голые, — и мы решили вернуться в лагерь. По пути сделали остановку и подкрались еще к одному солонцу. За деревьями мы увидели антилопу-палу, ее шкура казалась красной там, где солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, освещали ее. Вокруг было множество следов куду. Мы заровняли их и двинулись дальше.

Когда мы подъехали к лагерю, над нами вдруг нависла туча саранчи, летевшей на запад, и все небо мерцало, точно кадры из старого кинофильма, только не серые, а красноватые. Моя жена и Старик вышли нам навстречу. Они были очень разочарованы: на лагерь не упало ни капли дождя, и они ожидали, что мы вернемся не с пустыми руками.

— А что, наш любитель литературы уехал?

— Да, отправился в Хандени, — ответил Старик.

— Он говорил со мной об американских женщинах, — сказала моя жена. — Бедный Папа, а я-то была уверена, что тебе сегодня повезет. Гадкий дождь!

— Так что же он говорил про американских женщин?

— Что они ужасны.

— Он рассуждает очень здраво, — заметил Старик. — Ну, рассказывайте, что с вами приключилось.

Мы уселись под тентом, и я рассказал все по порядку.

— Это был вандеробо, — решил Старик. — Они никудышные стрелки. Да, не повезло вам.

— А я думаю, это один из тех бродячих африканцев, которых встречаешь с луком у дороги. Он увидел первый солончак, а потом по тропе добрался до второго.

— Нет, вряд ли, те носят с собой лук и стрелы только для самозащиты. Они не охотники.

— Ах, не все ли нам равно, кто это был.

— Да, не повезло. А тут еще дождь. Я поставил дозорных на обоих холмах, но они ничего не видели.

— Что ж, у нас есть еще время до завтрашнего вечера. Когда нам уезжать?

— Послезавтра.

— Черт бы его побрал, этого дикаря!

— А Карл, наверно, уже разогнал всех черных антилоп.

— Мы не успеем заехать в прежний лагерь за рогами. Знаешь новость?

— Нет.

— Я дала обет не курить полгода, если ты убьешь куду, — сказала Мама. — И уже перестала.

Мы закусили, потом я забрался в палатку, прилег и стал читать. Я знал, что у меня еще есть шансы подстрелить что-нибудь завтра утром на солонце, и старался не нервничать. Но все же я нервничал и боялся уснуть, помня, что после дневного сна человека одолевает вялость, а потому вышел из палатки, уселся на полотняный стул под тентом и принялся за книжку «Жизнеописание Карла II», то и дело отрываясь, чтобы поглядеть на саранчу. То было захватывающее зрелище, и я никак не мог к нему привыкнуть.

В конце концов я уснул на стуле, поставив ноги на ящик из-под консервов, а когда проснулся, около меня стоял Гаррик в пышном развевающемся головном уборе из черных и белых страусовых перьев.

— Проваливай, — сказал я по-английски. Он не трогался с места, самодовольно ухмыляясь, потом повернулся, чтобы я мог взглянуть на него в профиль.

Тем временем Старик с трубкой в зубах вышел из своей палатки.

— Полюбуйтесь-ка! — крикнул я ему. Он взглянул, пробормотал: «Боже!» — и скрылся в палатке.

— Куда же вы? — сказал я. — Не надо обращать на него внимания, вот и все.

Старик снова вышел с книгой, и мы сидели и болтали, словно не замечая Гаррика, который все еще щеголял своим головным убором.

— По-моему, этот болван к тому же выпил, — заметил я.

— Возможно.

— От него несет спиртным.

Старик, не глядя на Гаррика, тихо сказал ему несколько слов.

— Что вы ему сказали?

— Велел одеться по-человечески и быть готовым в путь.

Гаррик удалился, покачивая перьями.

— Не вовремя он нацепил эти перья, — заметил Старик.

— Некоторым они нравятся.

— В том-то и дело. Этих молодцов без конца фотографируют в таком виде.

— Безобразие, — возмутился я.

— Черт знает что, — поддакнул Старик.

— Если мы и в последний день вернемся ни с чем, я готов всадить Гаррику пулю в зад. Что мне за это будет?

— Могут выйти серьезные неприятности. Тогда уж лучше стрелять в нас обоих.

— Ну нет, только в Гаррика.

— Лучше не надо. Помните, что отдуваться придется мне.

— Я же шучу, Старик.

Появился Гаррик, уже без своего убора, а за ним Абдулла, и Старик обменялся с ними несколькими словами.

— Они предлагают охотиться у холма на новом месте.

— Превосходно. Когда же?

— Хоть сейчас. Кажется, будет дождь. Так что поторапливайтесь.

Я послал Моло за своими сапогами и плащом, а М'Кола вынес мне из палатки спрингфилд, и мы вместе пошли к машине. Погода весь день стояла облачная, хотя утром и после полудня солнце время от времени проглядывало сквозь тучи. Надвигались дожди. Вот и сейчас уже начало моросить, и саранча больше не летала в воздухе.

— Страшно хочется спать, — сказал я Старику. — Давайте выпьем.

Мы стояли возле кухонного костра под большим деревом, и мелкий дождик шелестел в листве над нашими головами. М'Кола принес флягу с виски и торжественно вручил ее мне.

— Хотите? — предложил я Старику.

— Что ж, выпить никогда не мешает.

Мы выпили оба, и Старик пробормотал:

— Черт бы их побрал.

— Черт бы их побрал, — повторил за ним и я.

— Может, все-таки наткнетесь на какие-нибудь следы.

— Мы обыщем всю местность.

Наша машина свернула вправо, на дорогу, миновала хижины туземцев, потом свернула влево, на плотно убитую, красную глинистую тропу, огибавшую холмы и с обеих сторон теснимую деревьями. Дождь уже лил вовсю, и мы ехали медленно. В глине, по-видимому, было много песка, так как колеса не буксовали. Вдруг Абдулла, сидевший сзади, пришел в сильное возбуждение и попросил Камау остановиться. Тот затормозил, мы вылезли из машины и прошли немного назад. На сырой глине отчетливо виднелись свежие следы куду. Антилопа прошла здесь каких-нибудь пять минут назад, не больше: края отпечатков были острые, и взрыхленная копытами земля еще не успела размокнуть под дождем.

— Думи, — сказал Гаррик, откинув голову, и широко растопырил руки, чтобы показать, какие огромные рога у этого животного. — Кубва сана!

Абдулла подтвердил, что это самец, и притом большущий.

— Пошли! — скомандовал я.

Идти по следу было легко, и мы знали, что куду где-то близко. Под дождем или снегом подобраться к зверю гораздо проще, и я был уверен, что сегодня удастся поохотиться. След сквозь густой кустарник вывел нас на прогалину. Я остановился, чтобы протереть мокрые очки и продуть прицел моего спрингфилда. Дождь теперь хлестал как из ведра, пришлось надвинуть шляпу на самые глаза, чтобы не заливало очки. Едва мы обогнули прогалину, впереди послышался треск, и я увидел серое с белыми полосами животное, которое продиралось сквозь кустарник. Я вскинул ружье, но М'Кола схватил меня за руку. «Манамуки!» — прошептал он. Это была самка куду. Мы подошли к тому месту, где она только что стояла, но других следов там не оказалось. Сомнений быть не могло: от самой дороги мы шли по следу этой антилопы.

— Вот тебе и «думи кубва сана»! — сказал я Гаррику с ядовитым сарказмом и жестом изобразил здоровенные рога, которые якобы растут у него на голове.

— Манамуки кубва сана, — пробормотал он огорченно и кротко. — Какая огромная самка!

— Эх ты, вшивый франт в страусовых перьях, — сказал я ему по-английски. — Манамуки! Манамуки! Манамуки!

— Манамуки, — подтвердил М'Кола, кивнув головой.

Я достал словарь, но, не найдя там нужных слов, знаками объяснил М'Кола, что мы вернемся на дорогу кружным путем и поглядим, нет ли других следов. Мы долго бродили под дождем, вымокли до нитки, но ничего не нашли и вернулись к машине; так как дождь стал утихать, а дорогу не развезло, решено было ехать дальше, пока не стемнеет. Облака клубились по склонам холмов, с деревьев капала вода; мы тщетно вглядывались в даль, но антилоп не было нигде — ни на открытых полянах, ни в зарослях кустарника, ни на зеленых склонах. Наконец стемнело, и мы вернулись в лагерь. Мой спрингфилд был весь мокрый, и когда мы вылезли из машины, я велел М'Кола хорошенько вычистить и смазать его. М'Кола кивнул, и я, войдя в палатку, где горел фонарь, снял с себя все, вымылся в брезентовой ванне и вышел к костру в халате, надетом поверх пижамы, освеженный и довольный.

Мама и Старик уже сидели у огня. Мама встала, чтобы налить мне виски с содовой.

— М'Кола все нам рассказал… — начал Старик, не двигаясь с места.

— Да, здоровенная была самка, — отозвался я. — Я чуть не уложил ее. Как по-вашему, куда ехать завтра утром?

— Пожалуй, на солонец. Наши дозорные просматривают оба холма. Помните того старого деда из деревни? Он как одержимый ищет куду где-то за холмами. Он и еще второй, вандеробо. Они ушли три дня назад.

— Почему бы нам не попытать счастья на том солонце, где повезло Карлу? Авось и для меня выдастся счастливый день.

— Конечно.

— Беда только, что день этот последний, потом солонец могут затопить дожди. Когда мокро, соли не остается и в помине. Одна грязь.

— В том-то и дело.

— Мне бы только увидеть куду.

— А когда увидите, не забудьте: нужно выждать, пока он подойдет поближе. Выждать и стрелять наверняка.

— Об этом-то я не беспокоюсь.

— Поговорим о чем-нибудь другом, — сказала Мама. — Этот разговор действует мне на нервы.

— Жаль, что этот малый, Кожаные Штаны, не с нами, — заметил Старик. — Черт возьми, вот кто умеет поговорить. При нем и у вашего муженька язык развязывался. Разыграйте-ка снова ту комедию про современных писателей.

— Подите к черту.

— Почему у нас нет никакой интеллектуальной жизни? — сказала Мама. — Почему вы, мужчины, никогда не поговорите о мировых проблемах? Почему я ничего не знаю о том, что творится на свете?

— На свете черт знает что творится, — сказал Старик.

— Ужас, да и только.

— Что происходит в Америке?

— Почем мне знать! Какие-то торжества АМХ.1 Мошенники с сияющими глазами транжирят деньги, и кому-то придется потом расплачиваться. У нас в городе все побросали работу и живут на пособие. Рыбаки сделались плотниками. Как в Библии, только не совсем.

— А как дела в Турции?

— Кошмар. Они поснимали с голов фески. Повесили множество людей. Но Исмет покамест целехонек.

— А во Франции вы были в последнее время?

— Мне там не понравилось. Тоскливо, как в преисподней. Не так давно там произошла прескверная заваруха.

— Да, черт возьми, — сказал Старик, — это факт, если только можно верить газетам.

— Уж если они затевают скандал, то по всей форме. Будьте спокойны, у них есть традиции.

— А были вы в Испании во время революции?

— Нет, я опоздал. Потом мы ожидали еще двух, но они так и не начались. А потом одну прозевали.

— А на Кубе вы революцию видели?

— С самого начала.

— Ну и как?

— Великолепно. А потом — отвратительно. Вы не поверите, до чего отвратительно.

— Перестаньте, — сказала Мама. — Все это я и сама знаю. Когда в Гаване началась стрельба, я спряталась за мраморным столиком. Они мчались на машинах и палили во все стороны. Я прихватила с собой рюмку виски и была очень горда тем, что не забыла про нее и не расплескала ни капли. Дети сказали: «Мама, можно нам выйти вечером поглядеть, как стреляют?» Революция до того их взбудоражила, что нам пришлось прекратить всякие разговоры на эту тему. Бэмби так жаждал крови мистера М., что по ночам его душили кошмары.

— Поразительно, — сказал Старик.

— Не смейтесь надо мной. Я не хочу больше слышать о революциях. Все, что мы видим и слышим вокруг, — это сплошные революции. Они у меня как кость в горле.

— Зато вашему супругу они, наверно, нравятся.

— Ну нет, мне они тоже как кость в горле.

— А я вот ни одной не видел, — сказал Старик.

— Это прекрасно. Честное слово. Но только до поры до времени. А потом — хуже некуда.

— Волнующее зрелище, — сказала Мама. — Этого нельзя не признать. Но мне они надоели. Правда, теперь я совершенно равнодушна.

— Я немножко интересовался этим.

— И каков же ваш вывод? — спросил Старик.

— Все они были очень разные, но кое-что общее найти можно. Я хочу попытаться написать об этом книгу.

— Может получиться здорово интересно.

— Если только материала будет достаточно. Нужно изучить чертову пропасть фактов. Ужасно трудно доискаться правды, если не видел всего собственными глазами, потому что тем, кто потерпел поражение, не до разговоров, а победители всегда врут. Вот и приходится все прослеживать на месте, только в тех странах, где можешь объясниться. Это, конечно, мешает. Поэтому я никогда не поехал бы в Россию. Если не можешь подслушивать разговоры, толку не будет. Услышишь только официальные версии да осмотришь достопримечательности. В любой стране всякий ее житель, говорящий на иностранном языке, наврет вам с три короба. Все самое интересное узнаешь из разговора с людьми, а если не можешь поговорить с ними и подслушать тоже не можешь, не узнаешь ничего ценного, разве только наберешь материалу на газетную статейку.

— В таком случае вам надо хорошенько взяться за суахили.

— Я стараюсь.

— Но все равно вы не сможете подслушивать, потому что здесь они говорят на языках разных племен.

— Но если я когда-нибудь и напишу об Африке, это будет простая зарисовка, я ведь так мало знаю. И все же первое впечатление от страны очень ценно. Быть может, оно, черт бы его побрал, ценнее для тебя самого, чем для других. Но все равно надо о нем написать, высказаться. А потом можно хоть выбросить.

— Почти все эти книжонки про сафари невыносимо скучны.

— До ужаса.

— Мне понравилась только одна — Стритера. Постойте, как она называется? «Цивилизованная Африка». Он заставляет почувствовать, что это за штука. Лучшей книги я не читал.

— А мне нравится книга Чарли Кертиса. Она написана без фальши и рисует все очень живо.

— А этот Стритер пишет ужасно смешно. Помните, как он подстрелил конгони?

— Да, это очень смешно.

— Но ни один автор не заставил меня почувствовать к этой стране то же, что чувствует он сам. Все описывают привольную жизнь в Найроби или плетут всякую чушь о том, как подстрелили зверя с рогами на дюйм длиннее, чем кто-то другой. Или нудно твердят про опасность.

— Я хочу попробовать написать об этой стране, и о зверях, и о том, каково все это для новичка.

— Что ж, попробуйте. Может получиться неплохо. А знаете, я тоже вел дневник во время поездки на Аляску.

— Вот бы мне почитать, — сказала Мама. — Я и не знала, что вы писатель, мистер Дж. Ф.

— Да уж куда там, — сказал Старик. — Если хотите, я пошлю за этим дневником. Понимаете, там просто записано все, что мы делали изо дня в день, и какой Аляска представилась англичанину из Африки. Вам будет скучно.

— Никогда, если это написали вы, — сказала Мама.

— Ваша женушка делает нам комплименты, — сказал Старик.

— Не мне. Вам.

— Его я уже читала, — сказала Мама. — Мне интересно прочесть, что пишет мистер Дж. Ф.

— Слушайте, а он правда писатель? — спросил ее Старик. — Что-то не похоже. Может, он зарабатывает и себе и вам на жизнь охотой?

— Нет. Он пишет. Когда у него ладится, с ним очень легко. Но, пока он не разошелся, к нему лучше не подходи. Перед тем как начать писать, он должен разозлиться. А когда заводятся разговоры о том, что он никогда больше не возьмет пера в руки, я знаю: теперь дело пойдет.

— Пусть поговорит с нами о литературе, — сказал Старик. — То ли дело — Кожаные Штаны. Расскажите-ка нам какие-нибудь литературные анекдоты.

— Ладно, слушайте. Это было в последний наш вечер в Париже. Накануне я провел день в Солони, у Бена Галлахера, и он устроил там fermee — знаете, когда кролики выходят кормиться, ставят такую низенькую загородку, — и мы все утро охотились на кроликов, а после завтрака охотились на фазанов, и еще я подстрелил chevreuil.2

— А при чем тут литература?

— Погодите. В последний вечер у нас обедали Джойс с женой, и к обеду был жареный фазан и седло chevreuil, и мы с Джойсом напились, потому что назавтра я уезжал в Африку. Ох, и вечерок был!

— Ничего себе литературный анекдот! — сказал Старик. — А кто такой Джойс?

— Чудный малый, — сказал я. — Написал «Улисса».

— «Улисса» написал Гомер, — сказал Старик.

— А Эсхила кто написал?

— Тоже Гомер, — сказал Старик. — Вы меня не поймаете. Ну, а еще какой-нибудь литературный анекдот?

— Вы знаете, кто такой Паунд?

— Нет, — сказал Старик. — Первый раз слышу.

— Могу рассказать недурные анекдоты про Паунда.

— Наверно, о том, как вы с ним ели какого-нибудь зверя с чудным названием, а потом напились?

— Бывало и так, — сказал я.

— Веселая жизнь у вашего брата. Как вы думаете, вышел бы из меня писатель?

— Отчего ж.

— Вот, — сказал Старик моей жене, — теперь мы с вами охоту по боку, и будем оба писателями. Ну, рассказывайте дальше.

— Знаете, кто такой Джордж Мур?

— Это про которого написано:

«Скоро в путь!

За Джорджа Мура я прощальный кубок пью».3

— Он самый.

— Ну так что же с ним случилось?

— Он умер.

— Мрачноватый анекдот. Нельзя ли чего-нибудь повеселее?

— Я его как-то встретил в книжном магазине.

— Вот это уже лучше. Видите, он умеет интересно рассказывать.

— Я однажды зашла к нему в Дублине, — сказала Мама. — С Кларой Дунн.

— Ну и что было?

— Не застали дома.

— Ах, черт побери! Вот она, литературная жизнь! — сказал Старик. — Ни с чем ее не сравнишь.

— Терпеть не могу Клару Дунн, — сказал я.

— Я тоже, — сказал Старик. — А что она писала?

— Письма, — сказал я. — Знаете такого — Дос-Пассоса?

— Первый раз слышу.

— Мы с ним пили горячий кирш в зимние холода.

— А что было дальше?

— В конце концов на нас все ополчились.

— Единственный писатель, с которым я был знаком, это Стюарт Эдвард Уайт, — сказал Старик. — Раньше зачитывался его книжками. Замечательные книжки. А потом познакомился с ним. Не понравился.

— Вы делаете успехи, — сказал я. — Видите? Литературные анекдоты вещь нехитрая.

— А почему он вам не понравился? — спросила Мама.

— Зачем рассусоливать? Разве анекдот не получился? Ваш муж тоже так рассказывает.

— Все-таки расскажите.

— Уж очень он строил из себя эдакого бывалого. Глаза, привыкшие к необозримым пространствам, и прочее тому подобное. Львов будто бы перебил до черта. Нечего этим хвалиться. Гонялся за ними, это еще так-сяк. Стольких нипочем не убьешь. Они сами кого хочешь убьют. Пишет шикарные статьи в «Сатердей ивнинг пост» про этого — как его? Энди Бернетта. Здорово пишет! А сам мне ужасно не понравился. Видел его в Найроби — так и вперял глаза в необозримые пространства. Когда в городе, так одевался во что похуже. Там говорили, будто стрелок он отличный.

— Да вы сами, оказывается, тоже из литературной братии, — сказал я. — Ишь каким анекдотом блеснули!

— Он прелесть, — сказала Мама. — А мы будем когда-нибудь есть?

— Господи, я думал, мы уже поели, — сказал Старик. — Эти анекдоты только начни. Конца им не будет.

После обеда мы немного посидели у костра, а потом пошли спать. Одна мысль, видимо, не покидала Старика, и прежде чем я залез в палатку, он сказал:

— Вы уж столько ждали, не торопитесь завтра стрелять. Реакция у вас быстрая, так что спешить вам некуда. Запомните — торопиться не надо.

— Хорошо.

— Я велю пораньше вас разбудить.

— Хорошо. Признаться, ко сну здорово клонит.

— Спокойной ночи, — крикнула из палатки Мама.

— Спокойной ночи, — сказал Старик. Он зашагал к своей палатке с комической чопорностью, осторожно неся себя в темноте, точно откупоренную бутылку.


Примечания

1 АМХ — Ассоциация молодых христиан.

2 Косуля (франц.)

3 Старик путает имя, цитируя строки из стихотворения Байрона «Томасу Муру».



 






Реклама

 

При заимствовании материалов с сайта активная ссылка на источник обязательна.
© 2017 "Хемингуэй Эрнест Миллер"