Эрнест Хемингуэй
Эрнест Хемингуэй
 
Мой мохито в Бодегите, мой дайкири во Флоредите

Зеленые холмы Африки. Глава тринадцатая

Не помню, ложился ли я в ту ночь, припоминаю лишь, что сидел у костра в сером предрассветном сумраке с кружкой горячего чая в руке, а мой завтрак на вертеле имел не очень-то привлекательный вид и был весь покрыт золой. Рядом стоял Римлянин и ораторствовал, указывая в ту сторону, где занималась заря, и, помнится, я подумал; неужели этот болтун проговорил всю ночь?

Шкуры, снятые с голов куну, были разложены на земле и густо посыпаны солью, а черепа с рогами прислонены к бревенчатой стене хижины. М'Кола уже свертывал шкуры. Камау принес мне консервы, и я велел открыть банку с компотом. Ночной холод еще не рассеялся, и я быстро поел консервированных фруктов со сладким прохладным соком, выпил еще кружку чая, пошел в палатку, оделся и переобулся.

Все были готовы в путь. Римлянин сказал, что мы вернемся к полудню.

Вести нас должен был брат Римлянина. Насколько я понял, Римлянин решил выследить одно стадо черных антилоп, а отыскать второе предоставил нам. Мы выступили. Впереди шел брат Римлянина в «тоге» и с копьем, за ним — я со спрингфилдом на ремне и цейсовским биноклем в кармане, а за нами — М'Кола с биноклем Старика через одно плечо и флягой через другое, с охотничьим ножом, точильным камнем, запасной коробкой патронов и плитками шоколада в карманах и с ружьем за спиной, Дед с фотоаппаратом, Гаррик с кинокамерой и вандеробо-масай с копьем, луком и стрелами.

Когда мы, простясь с Римлянином, вышли за колючую изгородь, в просвете между холмами показалось солнце и озарило поле, хижины и голубые холмы. День обещал быть погожим и безоблачным.

Проводник повел нас через густую чащу, в которой одежда мгновенно намокла, потом по редколесью, потом — по крутому подъему, пока мы не очутились на вершине холма, который высился у края того поля, где мы стали лагерем. Отсюда наш путь лежал по удобной ровной тропе через другие холмы, еще не освещенные солнцем. Немного сонный, я наслаждался прохладой раннего утра и шагал машинально, однако меня начинала беспокоить мысль, что нас слишком много и мы неизбежно спугнем дичь, хотя каждый делает все, чтобы двигаться без шума. Вдруг на тропе показались двое людей, шедших нам навстречу.

Впереди шел рослый, красивый мужчина, лицом похожий на нашего Римлянина, но с менее благородной внешностью, в «тоге», с луком и колчаном, а за ним — его жена, очень миловидная, скромная, женственная, одетая в коричневую дубленую шкуру, с ожерельем из медных колец на шее и со множеством таких же проволочных колец на руках и лодыжках. Мы остановились, сказали «джамбо», и наш проводник заговорил со своим соплеменником, у которого был деловой вид человека, спешащего на службу.

Пока они обменивались быстрыми вопросами и ответами, я разглядывал юную женщину, видимо недавно вышедшую замуж: она стояла вполоборота ко мне, так что видны были ее красивые удлиненные груди и стройные шоколадные ноги; вдруг муж что-то резко сказал ей, потом добавил еще несколько слов тихим, но повелительным тоном, и тогда она обошла нас, потупив глаза, и зашагала по тропинке, по которой мы пришли, а мы все смотрели ей вслед. Я понял, что муж ее намерен присоединиться к нам. Он этим утром видел черных антилоп и теперь с некоторым недоверием, явно недовольный тем, что пришлось оставить без присмотра красавицу жену, которую мы только что пожирали глазами, повел нас вправо по другой торной и ровной тропе через лес. Вокруг все напоминало мне осенний американский пейзаж, и я невольно ожидал, что вот-вот у нас из-под ног вспорхнет куропатка и, хлопая крыльями, улетит на соседний холм или камнем упадет в долину.

Мы действительно спугнули стаю перепелок; я следил за ними взглядом и думал о том, что природа во всем мире — та же природа и все охотники одинаковы. Скоро мы заметили у самой тропы свежий след куду, а подальше, в пробуждавшемся от сна лесу, где не было подлеска и где первые солнечные лучи уже проникали сквозь кроны деревьев, мы набрели на слоновьи следы, огромные, в целый обхват, а глубиной они были не менее фута. Охотник всегда воспринимает это как какое-то чудо; здесь после дождя, очевидно, прошел слон, судя по размерам — самец. Глядя на след, тянувшийся через живописный лес, я подумал о мамонтах, когда-то давно живших на земле, — среди холмов южного Иллинойса они оставляли такие же следы. Но Америка — древняя страна, и самая крупная дичь там уже перевелась.

Некоторое время мы двигались по живописному плато, потом оно кончилось, а за ним лежала долина и большой открытый луг, в дальнем конце поросший лесом, еще дальше — кольцо холмов, а от него влево тянулась другая долина. Мы остановились на холме, у лесной опушки, оглядывая ближнюю долину, которая у холмов образовала обрывистую, поросшую травой впадину. Слева от нас высились крутые, лесистые холмы с известняковыми обнажениями, они тянулись до самого начала долины, откуда шла другая цепь холмов. Справа под нами местность была неровная, с множеством бугров и полян, а дальше начинался лесистый отлог, тянувшийся до голубых холмов, тех самых, которые мы видели на западе, за хижинами, где жил наш Римлянин со своими сородичами. Я сообразил, что лагерь внизу, прямо под нами, и лесом до него около пяти миль в северо-западном направлении.

Муж красавицы разговаривал с братом Римлянина, объясняя жестами, что он видел на лугу пасущихся черных антилоп и они ушли либо вверх, либо вниз по долине. Мы расположились под прикрытием деревьев и послали вандеробо-масая в долину поискать следов. Он вернулся и сообщил, что под нами, вниз по долине и к западу, следов нет, после чего стало ясно, что животные ушли вверх по долине.

Теперь нам предстояло, приноравливаясь к местности, выследить стадо и незаметно подобраться к нему на выстрел. Над холмами вставало солнце, слепившее нам глаза, тогда как долина тонула в густой тени. Я велел всем оставаться на месте, взял с собой только М'Кола и мужа красавицы, и мы, прячась за деревьями, поднялись повыше, откуда можно было осмотреть в бинокль местность за поворотом.

Вы спросите, каким образом мы, говоря на разных языках, могли все обсудить и решить; но, представьте себе, мы понимали друг друга так легко и свободно, словно я командовал конным патрулем, все солдаты которого говорят на одном языке. Все мы были охотники, кроме, пожалуй, Гаррика, и сумели договориться и решить все без единого слова, при помощи лишь указательного пальца и предостерегающих жестов.

Итак, мы втроем осторожно двинулись вперед, в глубь леса, с намерением подняться как можно выше. Отойдя довольно далеко, мы ползком взобрались на каменистый уступ и спрятались за ним; прикрыв бинокль шляпой от солнца, — М'Кола при этом кивнул и что-то одобрительно пробормотал, — я оглядел дальний конец луга и впадину у начала долины; там действительно паслись антилопы. М'Кола увидел их раньше, чем я, и дернул меня за рукав.

— Н'дио, — сказал я и, затаив дыхание, стал наблюдать. Все они, как мне показалось, были совершенно черные, крупные, с могучими шеями, у всех рога загибались назад. Они были очень далеко от нас. Несколько антилоп лежало, одна стояла. Всего мы насчитали семь голов.

— А где же самец? — прошептал я.

М'Кола протянул левую руку и загнул четыре пальца. Самец вместе с другими лежал в высокой траве и казался очень крупным, да и размах рогов у него был немалый. В глаза нам било утреннее солнце, и мы не могли как следует разглядеть зверя. Позади стада к самому холму подступал овраг, замыкавший долину.

Теперь мы знали, что делать: надо вернуться назад, пересечь луг в дальнем конце, чтобы нас не увидели антилопы, войти в лес и под прикрытием деревьев подняться выше того места, где находилось стадо. Но прежде необходимо было убедиться, что на этом пути в лесу или на лугу нет других антилоп.

Я послюнил палец и поднял его. Ощутив холодок, я знал теперь, что ветер дует вниз по долине. М'Кола подобрал несколько сухих листьев, искрошил их и подбросил в воздух. Падая, они летели в нашу сторону. Значит, ветер нам благоприятствовал, оставалось внимательно осмотреть опушку леса и тогда решить, как быть дальше.

— Хапана, — сказал наконец М'Кола. Я тоже ничего не обнаружил, глаза у меня уже болели, оттого что я долго смотрел в восьмикратный бинокль. Теперь можно было попытаться пройти лесом. Правда, мы рисковали поднять по дороге какого-нибудь зверя и спугнуть стадо, но другой возможности обойти их и подобраться сверху у нас не было.

Мы спустились обратно, вниз, и рассказали остальным о том, что видели. Здесь можно было перейти долину незаметно для антилоп; я снял шляпу, и мы, низко пригнувшись, двинулись в высокой траве через луг, а потом вброд через глубокий ручей, протекавший по самой его середине. Дальше наш путь лежал по каменистому уступу, а затем вверх по противоположному берегу, вдоль края долины, под прикрытием деревьев. Отсюда пришлось идти согнувшись, гуськом, — мы хотели лесом подняться выше антилоп.

Двигались мы быстро, но бесшумно. Мне часто случалось подкрадываться к крупным рогатым животным, и не раз они успевали уйти далеко, пока я обходил горный уступ, поэтому я не рассчитывал, что антилопы останутся на месте, и старался выйти на них как можно скорее, но в то же время не запыхаться перед стрельбой.

Фляга в кармане М'Кола постукивала о патроны, и я, остановившись, велел передать флягу вандеробо. Слишком много людей было со мной, но, впрочем, все они двигались бесшумно, как змеи, и я был уверен, что антилопы не заметят и не учуют нас.

Наконец я решил, что мы уже достаточно высоко, и теперь стадо впереди нас, и позади, где солнце ярко освещало лесную прогалину, и внизу, у подножия холма. Я проверил, не засорился ли прицел, вытер очки и лоб, а мокрый платок положил в левый карман, чтобы по нечаянности не воспользоваться им вторично. М'Кола, я и «муж» стали пробираться к опушке; вскоре мы подползли почти к самому краю гряды. Между нею и лугом кое-где еще росли деревья; мы притаились за кустом возле поваленного дерева и, подняв головы, увидели антилоп шагах в трехстах от себя, — в тени они казались очень темными и крупными. Нас разделял редкий, залитый солнцем лесок и открытая лощина. Вдруг две антилопы встали и повернули головы в нашу сторону. Я мог бы выстрелить, но они были очень уж далеко, я не хотел рисковать и медлил, наблюдая за ними. Тут кто-то тронул меня за плечо — это Гаррик подполз ко мне вплотную и хрипло прошептал: «Пига! Пига, бвана! Думи! Думи!» — что означало: «Стреляй, это самец». Я оглянулся и увидел весь свой отряд — одни лежали ничком, другие привстали на четвереньки, вандеробо-масай весь дрожал от нетерпения, как гончая. Я рассердился и знаком велел им лечь.

Итак, там есть самец, и он куда крупнее того, которого мы с М'Кола недавно видели. Две антилопы глядели в нашу сторону, и я пригнул голову, боясь, как бы меня не выдал блеск моих очков; потом я опять осторожно приподнял голову, заслонив глаза ладонью. Обе антилопы успокоились и мирно пощипывали траву. Но вот одна снова тревожно вскинула голову; это была крупная антилопа с рогами, кривыми, как восточные сабли.

До этого я никогда не видел черных антилоп и понятия не имел, какое у них зрение — острое, как у горного барана, который видит не хуже охотника, или слабое, как у лося, который и в двухстах шагах не разглядит неподвижного человека. Не знал я и истинных размеров этих животных, но мне показалось, что до них не менее трехсот шагов. Я был уверен, что не промахнусь, если выстрелю сидя или лежа, однако не мог сказать заранее, в какое именно место попаду.

Гаррик снова зашептал: «Пига, бвана, пига!» Я повернулся, готовый дать ему оплеуху, — с каким наслаждением я сделал бы это! Правда, я нисколько не взволновался, когда увидел антилоп, но этот Гаррик действовал мне на нервы.

— Далеко? — шепнул я М'Кола, который подполз и лег рядом со мной.

— Да.

— Стрелять?

— Нет. Поглядим.

Мы с некоторыми предосторожностями приложили к глазам бинокли. Я увидел только четырех антилоп. А ведь их было семь. Если тот, на которого указал Гаррик, был самец, значит, и все остальные тоже: в тени все они казались одного цвета. И рога у всех были одинаково длинные. Я знал, что горные бараны обычно держатся вместе и только к весне присоединяются к овцам, а лоси в конце лета, перед течкой, ходят отдельно от лосих, но после течки все снова собираются в одно стадо. Мы видели в Серинее стадо самцов палу не менее чем в двадцать голов. Ну, что ж, ведь и здесь могли быть одни самцы! Мне нужен был очень хороший самец, самый лучший, и я пытался вспомнить все, что читал о черных антилопах, но в памяти всплыла только глупая история о человеке, который каждое утро видел одного и того же зверя на том же месте и никак не мог к нему подобраться. И еще я помнил пару чудесных рогов, которые мы видели в охотничьей инспекции в Аруша. Но сейчас передо мной были живые антилопы, и я хотел непременно подстрелить лучшую из них. Мог ли я думать, что Гаррик тоже в жизни не видел черной антилопы и знал о ней не больше, чем М'Кола или я?

— Слишком далеко, — сказал я М'Кола.

— Да.

— Вперед! — Я знаком велел остальным не двигаться с места, и мы с М'Кола поползли к подножию холма.

Наконец мы залегли под деревом, и я осмотрелся. Теперь в бинокль я отчетливо различал рога животных, и мы увидели остальных трех антилоп. Та, что лежала на земле, была, безусловно, крупнее других, и ее высокие рога, как мне показалось, далеко загибались назад. Я был слишком взволнован, чтобы радоваться, как вдруг послышался шепот М'Кола: «Бвана».

Я опустил бинокль, повернул голову и вдруг увидел Гаррика, который, нисколько не скрываясь, полз к нам на четвереньках. Я сделал рукой предостерегающий знак, но он как ни в чем не бывало продолжал ползти, бросаясь в глаза, как человек, среди бела дня ползущий на четвереньках по городской улице. Я увидел, что одна антилопа уже смотрит в нашу сторону, нет, вернее, прямо на Гаррика. Потом поднялись еще три, а за ними и самая крупная: она стояла боком, повернув голову к нам. Гаррик тем временем подполз ко мне и зашептал: «Пига, бвана! Пига! Думи! Думи! Кубва сана».

Выбора не было — звери явно встревожились. Я лег, продел руку сквозь ремень, поставив локти поудобнее, уперся в землю носком правой ноги и спустил курок, целясь антилопе в лопатку. Но когда грохнул выстрел, я уже знал, что промахнулся. Слишком высоко! Все антилопы повскакали и стояли неподвижно, не понимая, откуда этот грохот. Я выстрелил вторично, пуля взметнула землю около самца, и стадо обратилось в бегство. Я вскочил на ноги, выстрелил снова, и самец упал. Потом он поднялся, но я опять попал в него, он рванулся вперед, к стаду. Стадо умчалось, а я выстрелил и промахнулся. Выстрелил снова. Теперь он еле плелся, и я знал, что он не уйдет от меня. М'Кола подавал мне обоймы, а я, не сводя глаз со зверя, который перебегал ручей, подняв в нем целую бурю, засовывал патроны в магазин ружья, чертыхаясь, потому что они не лезли в этот проклятый магазин. Да, теперь ему не уйти! Я видел, что он тяжело ранен. А стадо бежало к лесу. На другом берегу в солнечном свете шерсть антилоп выглядела уже гораздо светлее, и у раненого мною самца тоже. Все они были как будто темно-каштановые, а мой самец почти черный. Однако то не был настоящий черный цвет, и я почуял неладное. Я засунул в магазин последнюю обойму, и Гаррик уже норовил схватить меня за руку и поздравить, как вдруг под нами, на открытое место, где невидимый сверху овраг пересекал долину, выскочил перепуганный самец и бросился бежать с невероятной быстротой.

«Боже правый!» — мысленно ахнул я. Все антилопы были похожи одна на другую, и я выбрал самую крупную, принимая ее за самца. Все они бежали стадом, но только теперь появился настоящий самец! Даже в тени я видел, что этот совсем черный, на солнце шкура его блестела, рога, большие и темные, круто загибались назад, они почти касались концами середины спины. Да, вот это действительно был самец! И какой красавец!

— Думи, — шепнул мне на ухо М'Кола. — Думи!

Я выстрелил, и самец упал. Потом он вскочил на ноги и кинулся вслед за стадом, которое бежало то врассыпную, то сбиваясь в кучу. Я потерял его из виду. Но вот он показался снова — бежал вверх по долине, в высокой траве, — я вторично ранил его, и он скрылся из виду. Все стадо теперь неслось вверх по склону над долиной, все выше и выше, справа от нас, неслось стремительно, врассыпную, к лесу по ту сторону долины. Теперь, увидев настоящего самца, я знал, что все это самки, и раненная мною антилопа тоже. Самец больше не показывался, но я был уверен, что мы найдем его в высокой траве, там, где он упал.

Все туземцы уже вскочили, пожимали мне руки, тянули за палец. Потом мы со всех ног кинулись вниз, мимо деревьев, через овраг к лугу. Глаза, мозг, все во мне было зачаровано чернотой этого самца, изгибом его длинных рогов, и я благодарил бога, что успел перезарядить ружье, прежде чем зверь выскочил. Но я потерял хладнокровие и в волнении стрелял куда попало, лишь бы ранить антилопу, вместо того чтобы точно выцелить уязвимое место, поэтому мне теперь было стыдно. Зато все остальные были опьянены успехом. Я предпочел бы идти медленно, но их невозможно было удержать, они неслись вперед, как гончие. Когда мы пересекли луг, на котором впервые увидели стадо, и достигли того места, где самец скрылся из виду, оказалось, что трава здесь выше человеческого роста, и тогда все замедлили шаг. К ручью сбегали два размытых, заросших оврага в десять — двенадцать футов глубиной, и то, что представлялось нам сверху гладкой травянистой чашей, оказалось очень неровной коварной впадиной, где трава была по пояс, а порой даже выше головы. Мы сразу же заметили кровавые следы, которые вели влево, через ручей и дальше по склону холма. Я подумал было, что это след первой раненой антилопы, но она как будто описала не такой широкий круг, когда мы глядели на нее сверху. Я пошарил вокруг, но не мог отыскать следов самца среди всей этой путаницы; здесь, на пересеченной местности, среди буйной травы, трудно было определить, куда он скрылся.

Все туземцы хотели идти по кровавому следу, и отговорить их было столь же трудно, как заставить плохо натасканных собак искать убитую птицу, когда они рвутся вслед улетевшей стае.

— Думи! Думи! — сказал я. — Кубва сана! Самец. Большой самец.

— Да, — подхватили они. — Вот! Вот! — Они указывали на кровавый след, который вел через ручей.

Наконец я согласился идти по этому следу, надеясь отыскать обеих антилоп и зная, что самка тяжело ранена, а самец в силах еще продержаться. Кроме того, я мог ошибиться: а вдруг это действительно след самца, вдруг он незаметно свернул в высокой траве и пересек ручей здесь, пока мы бежали вниз по склону? Ведь я уже ошибся один раз.

Мы поднялись на холм и в лесу увидели обильные брызги крови; тогда мы свернули вправо, карабкаясь по крутому откосу, и над долиной, среди скал, спугнули черную антилопу. Она понеслась вскачь по камням. Я сразу понял, что животное не ранено, и, несмотря на темные, загнутые назад рога, по каштановому цвету шкуры определил, что это самка. Определил как раз вовремя: я уже было слегка нажал на спуск, но тут сразу опустил ружье.

— Манамуки, — сказал я. — Это самка.

М'Кола и оба местных проводника подтвердили это. А ведь я чуть было не выстрелил. Не прошли мы и пяти шагов, как подняли вторую антилопу. Но эта отчаянно мотала головой и не могла прыгать по скалам. Она была тяжело ранена, и я, тщательно прицелившись, перебил ей шею.

Мы подошли к антилопе; она лежала на камнях, большая, темно-коричневая, почти черная, с черными рогами, красиво загнутыми назад, с белыми отметинами у глаз и белым брюхом. Но это был не самец.

М'Кола, все еще сомневаясь, ощупал короткие, недоразвитые соски, сказал: «Манамуки», — и печально покачал головой.

Это была та первая антилопа, на которую мне указал Гаррик.

— Самец там, внизу, — сказал я.

— Да, — согласился М'Кола.

Я решил выждать, пока раненый зверь ослабеет — если только он действительно ранен, — а потом спуститься в долину и отыскать его. Поэтому я велел М'Кола сделать первые надрезы, чтобы Дед мог освежевать добычу, пока мы будем разыскивать самца.

Я сделал несколько глотков воды из фляги. После бега и лазанья по холмам мне хотелось пить, к тому же солнце поднялось уже высоко, и становилось жарко. Мы спустились по другому склону долины и стали искать в высокой траве след самца. Но найти его нам не удалось.

Антилопы сначала бежали стадом, и все следы были запутаны или стерты. Мы обнаружили пятна крови на траве, где я впервые ранил самца, потом эти пятна исчезли и снова появились там, где кровавый след самки свернул в сторону. Но дальше следы расходились веером, — отсюда животные уже врассыпную бежали вверх по долине и через холмы. Мы снова потеряли было след, потом шагах в пятидесяти вверх по долине я нашел брызги крови на травинке, нагнулся и сорвал ее, но тут же пожалел об этом. Нужно было бы привести сюда остальных: ведь все они, кроме М'Кола, уже теряли веру в то, что я ранил самца.

Мы не нашли его. Он исчез. Сгинул. А может, его и не существовало вовсе? Как доказать, что это действительно был самец? Не сорви я окровавленную травинку, мне удалось бы убедить их, у меня было бы доказательство. Сорванная, она имела значение лишь для меня и М'Кола. Но больше я нигде не нашел крови, и следопыты работали без особого усердия. Оставалось одно: обшарить каждый фут высокой травы, каждый фут в оврагах. Стало уже жарко, и все они только притворялись, будто ищут.

Подошел Гаррик.

— Все самки, — сказал он. — Самца не было. Просто очень большая самка. Ты убил большую самку. Ее мы нашли. А другая, поменьше, убежала.

— Слушай, ты, безмозглый болтун! — сказал я и стал объяснять ему на пальцах: — Семь самок. Потом пятнадцать самок и один самец. Самец ранен. Ясно?

— Нет, все самки, — упорствовал Гаррик.

— Подранена одна большая самка. И один самец.

Я сказал это таким уверенным тоном, что они согласились со мной и некоторое время усердно шарили в траве, но я видел, что постепенно все теряют надежду.

«Эх, будь со мной хорошая собака! — подумал я. — Одна только хорошая собака!»

Опять подошел Гаррик.

— Все самки, — сказал он. — Очень большие коровы.

— Сам ты корова, — ответил я. — Очень большая корова.

Мои слова рассмешили вандеробо-масая, уже являвшего собой настоящее олицетворение скорби. Брат Римлянина, по-видимому, еще верил в существование самца. «Муж» теперь уже не верил ничему и никому. Пожалуй, он не верил даже, что я накануне убил куду. Впрочем, после моей сегодняшней стрельбы я не мог осуждать его за это.

Подошел М'Кола.

— Хапана, — сказал он мрачно. Потом добавил: — Бвана, ты попал в этого быка?

— Да, — ответил я. На мгновение я и сам уже усомнился в существовании самца. Потом снова вспомнил густую, лоснящуюся черноту его шкуры и высокие рога, которые он сразу же откинул назад, вспомнил, как он бежал, выделяясь среди всего стада, черный как смоль, и М'Кола вслед за мной в своем воображении увидел этого самца сквозь туман недоверия, свойственного дикарю, который верит только в то, что видит.

— Да, — подтвердил он. — Я видел. Ты его ранил. Я снова начал считать:

— Семь самок. Я убил самую крупную. Пятнадцать самок, один самец. Я подранил самца.

На миг все опять поверили мне и принялись за поиски, но вера их мгновенно испарилась под палящими лучами солнца, среди высокой, колыхавшейся травы.

— Все самки, — снова объявил Гаррик.

Вандеробо-масай кивнул, разинув рот. Я чувствовал, как спасительные сомнения овладевают и мной. Ведь легче всего было махнуть рукой и не бродить под солнцем по этой голой ложбине и крутому скату. Я сказал М'Кола, что мы осмотрим долину с обеих сторон, кончим свежевать самку, а там уж вдвоем спустимся вниз и разыщем самца. При таком недоверии со стороны моих спутников не имело смысла продолжать с ними поиски.

Мы с М'Кола снова спустились в долину, обрыскали ее вдоль и поперек, как легавые собаки, осмотрели и проверили каждый след. Я очень страдал от жары и жажды. Солнце пекло не на шутку.

— Хапана, — сказал М'Кола.

Поиски оказались напрасными. Самец то был или самка, мы ничего не нашли.

«Может быть, это все-таки самка. Может быть, игра не стоит свеч», — утешал я себя. Мы решили осмотреть еще холм справа от нас, а потом махнуть на все рукой, забрать голову самки и, вернувшись в лагерь, узнать, что нашел Римлянин. Я умирал от жажды и выпил всю флягу до дна. Мы знали, что в лагере воды вволю.

Мы двинулись вверх по холму и в кустах спугнули антилопу. Я чуть было не выстрелил, но увидел, что и это самка. «Вот как они умеют прятаться! — подумал я. — Надо созвать наших людей и еще раз осмотреть все кругом».

Вдруг раздался радостный возглас Деда.

— Думи! Думи! — кричал он пронзительно.

— Где? — Я бросился к нему.

— Там! Там! — кричал Дед, указывая на лес по другую сторону долины. — Вот он! Вот! Вон бежит!

Мы мчались во весь дух, но зверь уже скрылся в лесу на склоне холма. Дед уверял, что это был огромный черный самец с длинными рогами и пробежал он в десяти шагах от него. Несмотря на две раны в брюхе и в спине, он бежал быстро, пересек долину, миновал валуны и поднялся на холм.

Значит, я ранил его в брюхо. А когда он убегал, вторая пуля настигла его сзади. Обессилев, он упал на землю, а мы его не заметили. Когда же мы прошли дальше, он поднялся.

— Вперед! — скомандовал я. Все вошли в азарт и теперь готовы были следовать за мной. Дед, без умолку болтая о самце, сложил шкуру, снятую с головы антилопы, водрузил эту голову на свою собственную, и мы, перебираясь через камни, принялись обшаривать холм. Там, куда указывал Дед, мы нашли очень большой след антилопы — отпечатки широких копыт, которые вели в лес, — и кровь, много крови.

Мы быстро пошли по этому следу, надеясь настигнуть самца и добить его, — в тени деревьев по свежим пятнам крови идти было легко. Но самец продолжал бежать вверх по холму все выше и выше. Мы шли по кровавому следу, который еще не успел подсохнуть, но не могли настичь беглеца. Я упорно смотрел вперед, надеясь увидеть его, если он оглянется, или упадет, или вздумает лесом спуститься с холма; М'Кола и Гаррик отыскивали след, им помогали все, кроме Деда, который плелся в хвосте, неся на седой голове череп и шкуру убитой антилопы. М'Кола нагрузил его еще и пустой флягой, а Гаррик — кинокамерой. Для старика это была нелегкая ноша.

Один раз мы нашли место, где самец отдыхал, и видели его след, а за кустами, где он стоял, на камне растеклась лужица крови. Я проклинал ветер, который нес наш запах далеко вперед, и понимал, что мы не сможем захватить самца врасплох: ведь запах распугает все зверье на нашем пути. Я хотел было пойти с М'Кола в обход, а остальных послать по следу, но мы двигались быстро, капли крови ярко алели на камнях, на траве, на опавших листьях, а склоны были слишком круты, и я решил, что самец и так не уйдет.

Потом мы вышли на каменистую возвышенность с множеством расселин; мы двигались с трудом, часто теряя след. «Здесь, — подумал я, — мы поднимем его в какой-нибудь лощине». Но пятна крови, уже не такие яркие, вели нас все выше через камни и скалы и, наконец, пропали у крутого уступа. Отсюда антилопа, вероятно, двинулась вниз. Выше подняться она не могла бы — уступ слишком крут. Только вниз — другого пути у нее не было. Но в какую сторону, по какому ущелью? Я послал людей обследовать все три возможных пути, а сам забрался на уступ в надежде увидеть беглеца сверху. Сначала мои помощники не нашли никакого следа, но вдруг вандеробо-масай крикнул, что справа под нами видит кровь. Сойдя по крутому спуску, мы тоже увидели ее на скале и находили подсыхающие капли по дороге до самого луга. Я приободрился и повел свой отряд на луг, где в высокой, по колено, траве выслеживать самца снова стало легко, потому что он брюхом задевал травинки, и если самые следы можно было увидеть, лишь согнувшись в три погибели и раздвигая траву, то кровь на этой траве сразу бросалась в глаза. Но она уже запеклась и потемнела, и я понял, что мы слишком замешкались около уступа.

Наконец след пересек русло высохшего ручья недалеко от того места, откуда мы утром впервые увидели луг, и привел нас на почти безлесную кручу другого берега. Небо было безоблачно, и солнце здорово давало о себе знать. Я страдал не только от зноя — какая-то невыносимая свинцовая тяжесть давила мне голову, сильно хотелось пить. Жара была страшная, но не она меня мучила, а вот эта тяжесть в голове.

Гаррик перестал всерьез выслеживать зверя, и лишь когда мы с М'Кола останавливались, он с театральными ужимками показывал свои успехи — найденные кое-где брызги крови. Он не желал заниматься черной работой, а предпочитал отдыхать, время от времени раздражая нас своими наскоками. От вандеробо-масая толку было мало, и я сказал М'Кола, чтоб он хотя бы дал ему нести тяжелое ружье. Брат Римлянина явно не был охотником, а «муж» не проявлял особого интереса к этому делу. Он тоже, наверное, никогда не охотился. Земля, высушенная солнцем, была твердой, кровь запеклась черными пятнами и подтеками на низкой траве, и пока мы медленно шли по следу, брат Римлянина, Гаррик и вандеробо-масай один за другим остановились и сели в тени под деревьями.

Солнце жгло невыносимо, и так как приходилось идти согнувшись, то, несмотря на носовой платок, прикрывавший затылок, в голове у меня так и гудело и она налилась болью.

М'Кола шел по следу неторопливо, сосредоточенно, весь поглощенный этим занятием. Его непокрытая лысая голова блестела от пота, а когда пот заливал глаза, он срывал горсть травы, брал ее то в одну, то в другую руку и сгонял ею капли со лба и голого черного темени.

Мы медленно брели дальше. Я всегда уверял Старика, что я более искусный следопыт, чем М'Кола, но сейчас мне стало ясно, что до сих пор я, подобно Гаррику, только изображал из себя следопыта, случайно находя потерянный след, — теперь, когда пришлось долго шагать по жаре, когда солнце пекло не на шутку, обрушивая на голову потоки раскаленных лучей, когда отыскивать след надо было на сухой и твердой почве, в низкой траве, где пятнышко крови превращается в сухой черный волдырь, неприметный на какой-нибудь былинке; когда эти пятнышки попадались порой шагах в двадцати друг от друга и один охотник оставался на месте и ждал, пока другой не найдет следующий почерневший сгусток крови, и дальше они шли по обе стороны следа; когда следопыты, чтобы не говорить лишних слов, указывали друг другу кровь былинками, а сбившись со следа, рыскали вокруг, стараясь не потерять из виду последнего пятнышка, и подавали друг другу знаки; когда из пересохшего горла не выжать было ни одного звука, а знойное марево маячило над землей и я с трудом разгибался, чтобы дать отдых онемевшей шее, — я понял, что М'Кола неизмеримо выше меня как человек и следопыт. «Надо будет сказать об этом Старику», — подумал я.

Тут М'Кола вздумал подшутить надо мной. Во рту у меня так пересохло, что я еле ворочал языком.

— Бвана, — сказал М'Кола, когда я выпрямился и откинул голову назад, чтобы расправить шею.

— Ну?

— Виски? — Он протянул мне флягу.

— Ах ты каналья! — сказал я по-английски, а он хихикнул и потряс головой.

— Хапана виски?

— Дрянь! — сказал я на суахили.

Мы двинулись дальше, но М'Кола долго еще тряс головой, очень довольный своей шуткой; вскоре опять пошла высокая трава, и находить след стало легче. Мы прошли все редколесье, которое видели утром с холма, и спустились вниз, где снова попали в высокую траву. Здесь я обнаружил, что стоит мне прищурить глаза, как я вижу примятую траву там, где пробирался зверь, и, к удивлению моего спутника, быстро пошел вперед, не разыскивая больше следов крови. Но скоро мы опять вышли на каменистую почву, поросшую низкой травкой, и находить след стало труднее прежнего.

Самец, проходя здесь, терял уже мало крови: видно, солнце и горячий воздух подсушили его раны, и нам лишь изредка попадались теперь мелкие звездчатые брызги на камнях.

Гаррик нагнал нас, сделал несколько «драгоценных находок» — пятнышек крови, — потом снова уселся под деревом. Под другим деревом спасался от солнца бедный вандеробо-масай, в первый и последний раз выполнявший обязанности ружьеносца. Под третьим расположился Дед — он был весь обвешан ружьями, и голова антилопы лежала рядом с ним, подобно какому-то черному символу. Мы с М'Кола продолжали медленно и с трудом продвигаться по длинному каменистому склону, потом вышли на соседний луг, кое-где поросший деревьями, пересекли его и увидели длинное поле, с краю усеянное крупными камнями. Посреди этого поля след совсем затерялся, и мы кружили на месте около двух часов, прежде чем снова нашли брызги крови.

Отыскал их Дед возле камней, в полумиле от нас. Он пошел туда, рассудив по-своему, куда должен был деваться самец. Да, наш Дед оказался настоящим охотником!

Мы очень медленно одолели еще милю по твердой каменистой почве, а потом застряли окончательно. На твердом грунте следов не оставалось, а крови нигде не было. Каждый высказывал свои предположения насчет того, куда направился эверь, но путей было слишком много. Нам не везло.

— Ничего не выйдет, — сказал М'Кола.

Я сел отдохнуть в тени большого дерева. Здесь я мог расправить усталую спину, мне было прохладно, как в воде, и ветерок холодил кожу сквозь взмокшую рубашку. Я не переставал думать о самце. Лучше бы уж я промахнулся! А то ранил и не сумел выследить. Должно быть, он уходит сейчас все дальше и дальше. Ведь он ни разу не обнаружил намерения повернуть назад. Вечером он издохнет, и его сожрут гиены. Или, еще того хуже, набросятся на живого, перегрызут ему поджилки, потом вырвут внутренности… Первая же гиена, напав на кровавый след, не успокоится, пока не нагонит раненого зверя. Потом она начнет скликать остальных… Я ругал себя последними словами за то, что ранил, но не добил антилопу. Я со спокойной душой убивал всяких зверей, если мне удавалось сделать это без промаха, сразу: ведь всем им предстояло умереть, а мое участие в «сезонных» убийствах, совершаемых каждый день охотниками, было лишь каплей в море. Да, совесть моя молчала, когда я убивал зверей наповал. Мы съедали мясо и забирали шкуры и рога. Но этот самец черной антилопы причинил мне немало терзаний. Кроме всего прочего, мне очень хотелось добыть его. Хотелось мучительно — я даже себе самому не сознавался, насколько сильно мне этого хотелось, но игра была проиграна. Удобный момент был в самом начале, когда самец упал, а мы этот момент упустили. Впрочем, нет — наилучшая возможность, какую только может пожелать охотник, представилась мне, когда нужно было стрелять, а я послал пулю наугад. Это была грубейшая ошибка. Я сделал подлость, прострелив ему брюхо. Вот что бывает, когда человек слишком уверен в себе и пренебрегает чем-либо, без чего нельзя довести дело до конца. Ну что ж, мы потеряли этого самца. Во всем мире вряд ли можно было найти собаку, которая выследила бы его сейчас, в такую жару. И все же ничего другого не оставалось. Заглянув в словарь, я спросил у Деда, есть ли на шамбе собаки.

— Нету, — ответил Дед. — Хапана.

Мы описали большой круг, а местных проводников я послал на поиски в другую сторону. Но мы не нашли ничего — ни следов, ни крови, и я сказал М'Кола, что пора возвращаться. Проводники отправились за мясом убитой самки. Итак, мы признали себя побежденными.

Мы с М'Кола, а за нами и все остальные по самому солнцепеку пересекли открытую равнину, потом сухое русло и очутились в благодатной тени леса. Мы шагали по тропе, кое-где расцвеченной солнечными пятнами, и напрямик, по ровному пружинистому настилу, как вдруг увидели в какой-нибудь сотне шагов от себя целое стадо черных антилоп, которые неподвижно стояли меж деревьев, глядя на нас. Я оттянул затвор и стал высматривать лучшую пару рогов.

— Думи, — прошептал Гаррик. — Думи кубва сана!

Я взглянул туда, куда он указывал. Там стояла очень крупная самка, темно-каштановая, с белыми отметинами на морде, белым брюхом, могучая, с красиво изогнутыми рогами. Она стояла боком, повернув голову, и разглядывала нас. Я внимательно оглядел всех антилоп. Одни только самки. Должно быть, это то самое стадо, в котором я подранил самца, — оно перевалило через холм и снова собралось здесь.

— Пошли в лагерь, — сказал я М'Кола.

Когда мы тронулись, антилопы побежали и перескочили тропу впереди нас. При виде каждой хорошей пары рогов Гаррик повторял: «Самец, бвана, большой, большой самец! Стреляй, бвана, стреляй же, скорее!»

— Все самки, — сказал я, когда стадо в страхе промчалось по обрызганному солнцем лесу и скрылось из виду.

— Да, — согласился М'Кола.

— Дед! — позвал я.

Он подошел.

— Пусть Гаррик понесет голову антилопы, — сказал я.

Дед опустил свою ношу на землю.

— Нет! — запротестовал Гаррик.

— Да! — возразил я. — Понесешь, черт тебя побери!

Мы продолжали путь через лес к лагерю. Настроение у меня было прекрасное. За весь день я ни разу не вспомнил о куду. А теперь мы возвращались туда, где они ждали меня.

Обратный путь показался мне очень долгим, хотя обычно, когда возвращаешься другой дорогой, время проходит незаметно. Я смертельно устал, голову сильно напекло, и от жажды все у меня внутри пересохло. Но неожиданно в лесу стало прохладнее. Солнце спряталось за облака.

Мы вышли из лесу, спустились на равнину и увидели колючую изгородь. Солнце было уже скрыто грядой облаков, а скоро и все небо заволокли зловещие тучи. Я подумал, что сегодня, быть может, последний ясный и жаркий день. Такая жара не часто бывает перед дождями. Сначала я сказал себе: «Вот если б прошел дождь, но почва сохранила бы следы! Тогда мы могли бы охотиться за этим самцом без помех». Но, поглядев на тяжелые, мохнатые облака, которые быстро покрыли все небо, я вспомнил, что нужно еще догнать своих, а потом на машине одолеть десять миль по черным землям до Хандени, и решил ехать сейчас. Я указал на небо.

— Плохо, — сказал М'Кола.

— Поедем в лагерь бваны М'Кубва?

— Хорошо. — Потом, энергично одобряя мое решение, он добавил: — Н'дио! Н'дио!

— Едем! — решил я.

Добравшись до хижины за колючей изгородью, мы быстро сняли палатки. Нас здесь ждал гонец из прежнего лагеря, он принес мою москитную сетку и записку, написанную моей женой и Стариком перед отъездом. В записке они желали мне удачи и сообщали только, что выезжают. Я напился воды и, присев на бачок с бензином, взглянул на небо. Нет, рисковать было нельзя. Если дождь застигнет нас здесь, мы, вероятно, не сможем даже выбраться на дорогу. Если он застигнет нас в пути, мы не попадем на побережье до конца дождливого сезона. Об этом мне еще раньше в один голос твердили австриец и Старик. Нужно было ехать.

Итак, решено. Ни к чему больше думать о том, как мне хотелось бы остаться. Усталость помогла мне решиться. Африканцы стали грузить все в машину и снимать куски мяса с палок, натыканных вокруг кострища.

— Ты не хочешь есть, бвана? — спросил у меня Камау.

— Нет, — ответил я. Потом добавил по-английски: — Я слишком устал.

— Все-таки поешь, ты голоден.

— Потом, в машине.

Мимо прошел М'Кола с грузом, его широкое плоское лицо снова было бесстрастно. Оно оживало лишь во время охоты или от какой-нибудь шутки. Отыскав у костра кружку, я велел М'Кола принести виски, и его каменное лицо у глаз и рта раскололось в улыбке. Он вынул флягу из кармана.

— Лучше с водой, — сказал он.

— Ах ты черномазый китаец!

Люди работали быстро, а из хижины вышли две женщины и остановились поодаль — поглядеть, как мы укладываем вещи в машину. Обе были красивы и хорошо сложены, обе застенчивы, но любопытны. Римлянин еще не вернулся. Мне было очень неприятно уезжать, не простясь, не объяснив ему причины отъезда. Он мне нравился, этот Римлянин, я питал к нему глубокое уважение.

Я пил виски с водой, засмотревшись на две пары рогов куду, прислоненных к стене «курятника». Рога плавными спиралями поднимались над белыми, хорошо очищенными черепами и, расходясь в стороны, делали изгиб, потом другой, а концы у них были гладкие, словно выточенные из слоновой кости. Одна пара имела меньший размах и была повыше. Другая, почти столь же высокая, была шире и толще. Их темно-ореховый цвет ласкал глаз. Я прислонил спрингфилд к стене между этими рогами, и концы их оказались выше дула. Когда мимо проходил Камау, я попросил его принести фотоаппарат и постоять около рогов, а сам сделал снимок. Потом Камау перенес головы к машине, по одной — такие они были тяжелые.

Гаррик, важный, как индюк, разговаривал с женщинами. Насколько я мог понять, он предлагал им наши пустые бензиновые бачки в обмен на что-то.

— Иди сюда, — крикнул я ему.

Он подошел, все с тем же наглым и самоуверенным видом.

— Слушай, — сказал я ему по-английски. — Если до конца поездки я не вздую тебя, это будет чудом. А уж если стукну, то выбью все зубы, можешь не сомневаться. Вот и все.

Он не понял слов, но тон мой делал их яснее любой фразы из словаря. Я встал и жестом объяснил женщинам, что они могут взять себе бачки и ящики.

— Полезай в машину, — сказал я затем Гаррику. — В машину! — повторил я, когда он захотел сам отдать женщинам один из бачков. Он повиновался.

Мы все уложили и были готовы в путь. Витые рога торчали над задним сиденьем, привязанные к багажу. Я оставил мальчику деньги для Римлянина и одну шкуру куду. Потом мы влезли в машину. Я сел впереди, рядом с вандеробо-масаем. Сзади разместились М'Кола, Гаррик и гонец, житель придорожной деревни, откуда был и Дед. Дед забрался на багаж, под самую крышу.

Помахав всем на прощанье, мы проехали мимо домочадцев Римлянина, пожилых неказистых туземцев, жаривших огромные куски мяса на костре около тропы, которая вела через маисовое поле к ручью. Мы благополучно переправились через ручей — вода в нем спала, а берега подсохли; я оглянулся на хижины, на ограду, за которой был наш лагерь, на холмы, синевшие под пасмурным небом, и снова пожалел, что приходится уезжать, не простившись с Римлянином и ничего не объяснив ему.

Потом мы двинулись через лес, по знакомой дороге, торопясь засветло выбраться на открытое место. Дважды мы застревали в болоте, и Гаррик с азартом начинал командовать, пока остальные рубили кусты и копали землю, так что в конце концов мне ужасно захотелось задать ему трепку. Ему необходимо было телесное наказание, как шлепки расшалившемуся ребенку. Камау и М'Кола посмеивались над ним, а он разыгрывал вождя, который возвращается с удачной охоты. Не хватало только страусовых перьев!

Один раз, когда мы застряли и я лопатой расчищал дуть, Гаррик в пылу увлечения, распоряжаясь и подавая советы, нагнулся, а я как бы нечаянно ткнул его черенком лопаты в живот, так что он даже присел. Я и глазом не моргнул, и мы все трое — М'Кола, Камау и я — боялись взглянуть друг на друга, чтобы не расхохотаться.

— Больно, — протянул он удивленно и встал.

— А ты не подходи близко, когда человек копает, — сказал я по-английски. — Это опасно.

— Больно — повторил Гаррик, держась за живот.

— Потри его, — посоветовал я и показал, как это делается. Но когда мы снова сели в машину, мне стало жаль этого бедного смешного позера и бездельника. Я спросил у М'Кола пива. Он достал бутылку из-под багажа, откупорил ее, и я стал медленно пить. Мы проезжали теперь по местности, похожей на олений заповедник. Я обернулся и увидел, что Гаррик уже оправился и снова болтает без умолку. Он потирал живот и, видимо, рассказывал, какой он молодец — даже не почувствовал боли. Я поймал взгляд Деда — он следил сверху, как я пью.

— Дед! — окликнул я его.

— Что, бвана?

— Вот возьми. — Я протянул ему бутылку, в которой оставалось немного пива и пена.

— Еще пива? — спросил М'Кола.

— Конечно, черт дери, — ответил я. При мысли о пиве мне вспомнилась та весна, когда мы дошли по горной тропе до Бэн-де-Альес, и как мы состязались, кто больше выпьет пива, и как теленок, который был призом, никому из нас не достался, а домой мы возвращались ночью, в обход горы, и луга, поросшие нарциссами, заливал лунный свет, и мы были пьяны и рассуждали о том, как описать эту лунную бледность и коричневое пиво, усевшись за деревянные столы под зелеными побегами глицинии в Эгле, после того как пересекли долину, где ловили рыбу, и конские каштаны стояли в цвету, и мы с Чинком снова говорили о литературе и о том, можно ли сравнить их с восковыми канделябрами. Черт возьми, вот это была литературная болтовня; в те времена, сразу после войны, мы только и думали о литературе, а потом мы пили превосходное пиво у Липпа в полночь после споров в «Маскар-Леду» возле цирка, и в «Рути-Леду», и после всякой большой словесной драки, охрипшие и все еще слишком взволнованные, чтобы лечь спать; но больше всего пива тогда, сразу после войны, мы выпили с Чинком в горах. Флаги для стрелков, скалы для альпинистов, а для английских поэтов — пиво, причем для меня самое крепкое. Помню, как Чинк цитировал Роберта Грейвса. Мы исчерпали одни страны и отправились в другие, но пиво везде оставалось настоящим чудом. И Дед тоже знал это. Я понял это по его глазам еще в первый раз, когда он следил, как я пью.

— Пива, — сказал М'Кола. Он открыл бутылку, а я глядел на эти места, похожие на заповедник, и чувствовал жар нагретого мотора у себя под ногами, и вандеробо-масай, как всегда, пыжился у меня за спиной, а Камау вглядывался в следы колес на зеленом дерне, и я высунул ноги в сапогах наружу, чтобы они немного остыли, выпил пиво и пожалел, что со мной нет старины Чинка, капитана Эрика Эдварда Дормана Смита, кавалера Военного креста из пятого стрелкового полка его величества. Будь он здесь, мы бы с ним поговорили о том, как описать эти места, похожие на олений заповедник, и достаточно ли просто назвать их оленьим заповедником. Старик и Чинк очень похожи. Старик старше и терпимей для своих лет, а компания у нас почти такая же. У Старика я учусь, с Чинком же мы вместе открыли для себя немалую часть мира, а потом дороги наши разошлись.

Но каков этот проклятый черный самец. Надо было мне его уложить, он же бежал, когда я выстрелил. Тут впору было попасть хоть куда-нибудь, ведь вьцелить его как следует я не мог. Ну ладно, черт тебя побери, а как же тогда самка, в которую ты промазал дважды, стреляя лежа, хотя она стояла к тебе боком? Она тоже бежала? Нет. Если б я накануне выспался, то не промахнулся бы. А если б протер замасленный ствол ружья, первый выстрел не пришелся бы слишком высоко. Тогда я не взял бы ниже во второй раз и пуля не пролетела бы у нее под брюхом. Нет, сукин ты сын, если ты чего-то стоишь, стало быть, сам во всем виноват. Я воображал, что великолепно стреляю из дробовика, хотя это совсем не так, выбросил на ветер кучу денег, чтобы поддержать в себе это мнение, и все же, оценивая себя холодно и беспристрастно, я знал, что умею стрелять из винтовки крупную дичь не хуже всякого другого. Провалиться мне, если это не так. И что же? Я прострелил брюхо черному самцу и упустил его. Такой ли уж я хороший стрелок, каким себя считаю? Конечно. Тогда почему я промазал по той самке? А, черт, со всяким может случиться. Но тут не было никаких причин. Да кто ты такой, дьявол тебя возьми? Голос моей совести? Слушай, у меня совесть чиста. Провалиться мне, я знаю, чего стою, и знаю, на что я способен. Если б мне не пришлось тащиться в такую даль, у меня был бы самец черной антилопы. Я же знаю, что Римлянин настоящий охотник. И там было еще одно стадо. Почему я пробыл там всего один вечер? Разве так охотятся? Нет, к дьяволу. Вот когда-нибудь я разживусь деньгами, и мы вернемся сюда, доедем на грузовиках до деревни Деда, наймем носильщиков, так что не надо будет беспокоиться об этой вонючей машине, потом носильщиков отошлем назад, станем лагерем в лесу у ручья выше деревни Римлянина и будем жить и охотиться в этих местах не спеша, каждый день ходить на охоту, а иногда я буду устраивать передышку и писать неделю, или полдня, или через день и изучу то место, как изучил места вокруг озера, куда нас привели. Я увижу, как живут и пасутся буйволы, а когда слоны пойдут через холмы, мы станем смотреть, как они ломают ветки, и мне не нужно будет стрелять, я буду просто лежать на палых листьях и глядеть, как щиплют траву куду, и не выстрелю, разве только если увижу рога лучше тех, что мы сейчас везем, и вместо того, чтобы целый день выслеживать черную антилопу с простреленным брюхом, стану себе лежать за камнем и смотреть, как они пасутся на склоне холма, и у меня будет довольно времени, чтобы навсегда запечатлеть их в своей памяти. Конечно, Гаррик может привезти туда своего Бвану Симба, и они распугают все зверье. Но если они это сделают, я уйду дальше, вон за те холмы, там есть другие места, где можно жить и охотиться, если только есть время жить и охотиться. Они проберутся всюду, где пройдет машина. Но там везде должны быть долины вроде этой, о которых никто не знает, и машины проходят по дороге мимо. Все охотятся на тех же местах.

— Пива? — спросил М'Кола.

— Да, — сказал я.

Конечно, здесь не прокормишься. Все так говорят. Налетает саранча и пожирает посевы, и муссон не приходит вовремя, и дождей нет как нет, и все засыхает и выгорает. А тут еще клещи и мухи, от которых гибнет скот, и москиты приносят малярию и лихорадку. Скот падает, и за кофе не взять настоящей цены. Нужно быть индийцем, чтобы ухитряться выжимать прибыль из сизаля, и на побережье каждая плантация кокосовых пальм означает, что кто-то разорился, надеясь заработать на копре. Белый охотник работает три месяца в году и пьянствует круглый год, а правительство разоряет страну к выгоде туземцев и индийцев. Вот что здесь рассказывают. Все это так. Но я не стремился ничего заработать. Я хотел только жить здесь и охотиться без спешки. Я уже переболел одной болезнью и узнал, что значит промывать трехдюймовый кусочек моих длиннющих кишок мыльной водой трижды в день, а потом вправлять их на место. Есть средства, которые излечивают от этой напасти, и вполне стоит потерпеть ради всего того, что я видел и где побывал. К тому же я подхватил эту болезнь на грязном пароходишке, когда плыл сюда из Марселя. А моя жена не болела ни разу. И Карл тоже. Я любил Африку и чувствовал себя здесь как дома, а если человеку хорошо в какой-нибудь стране за пределами родины, туда ему и нужно ехать. Во времена моего деда штат Мичиган был очагом малярии. Ее называли лихорадкой и трясучкой. А на острове Тортугас, где я провел не один месяц, вспышка желтой лихорадки однажды скосила тысячу человек. Новые континенты и острова пытаются отпугнуть вас болезнями, как змея — шипением. Ведь змеи тоже бывают ядовитые.

Их убивают. Да ведь то, что приключилось со мной месяц назад, убило бы меня в прежние времена, когда еще не научились бороться с этим. Может, убило бы, а может, я бы и поправился. И все же гораздо лучше жить в хорошей стране, охраняя себя от болезней самыми простыми профилактическими мерами, чем притворяться, что страна, дело которой кончено, все еще хороша.

С нашим появлением континенты быстро дряхлеют. Местный народ живет в ладу с ними. А чужеземцы разрушают все вокруг, рубят деревья, истощают водные источники, так что уменьшается приток воды, и в скором времени почва — поскольку травяной покров запахивают — начинает сохнуть, потом выветривается, как это произошло во всех странах и как начала она выветриваться в Канаде у меня на глазах. Земля устает от культивации. Страна быстро изнашивается, если человек вместе со всей его живностью не отдает ей свои экскременты. Стоит только человеку заменить животное машиной — и земля быстро побеждает его. Машина не в состоянии ни воспроизводить себе подобных, ни удобрять землю, а на корм ей идет то, что человек не может выращивать. Стране надлежит оставаться такой, какой она впервые предстает перед нами. Мы — чужие, и после нашей смерти страна, может быть, останется загубленной, но все же останется, и никто из нас не знает, какие перемены ее ждут. Не кончают ли все они так, как область Гоби в Монголии, превратившаяся в пустыню.

Я еще приеду в Африку, но не для заработка. Для того чтобы заработать себе на жизнь, мне нужны два карандаша и стопка самой дешевой бумаги. Я вернусь сюда потому, что мне нравится жить здесь — жить по-настоящему, а не влачить существование. Наши предки уезжали в Америку, так как в те времена именно туда и следовало стремиться. Америка была хорошая страна, а мы превратили ее черт знает во что, и я-то уж поеду в другое место, потому что мы всегда имели право уезжать туда, куда нам хотелось, и всегда так делали. А вернуться назад никогда не поздно. Пусть в Америку переезжают те, кому неведомо, что они задержались с переездом. Наши предки увидели эту страну в лучшую ее пору, и они сражались за нее, когда она стоила того, чтобы за нее сражаться. А я поеду теперь в другое место. Так мы делали в прежние времена, а хорошие места и сейчас еще есть.

Я умею отличить хорошую страну от плохой. В Африке много всякого зверья, много птиц, и мне нравится здешний народ. В Африке хорошая охота и рыбная ловля. Охотиться, удить рыбу, писать, читать книги и видеть окружающее — вот что мне хотелось. И увиденное запоминать. Все это я люблю делать сам, хотя мне интересно наблюдать со стороны и многое другое. И еще я люблю лыжи. Но теперь ноги у меня уже не те, да и убивать время на поиски хорошего снега, пожалуй, не стоит. Теперь повсюду слишком много лыжников.

Машина обогнула излучину реки, пересекла зеленый луг, и впереди показалась масайская деревня.

Масаи, едва завидев нас, высыпали за изгородь и окружили машину. Были здесь молодые воины, которые недавно соревновались в скорости с нашим автомобилем, были и женщины с детьми — все вышли поглядеть на нас. Ребятишки были все маленькие, а мужчины и женщины — как будто ровесники. И ни одного старика!

Масаи встретили нас, как старых друзей, и мы устроили целый пир, угостив их хлебом, который сначала мужчины, а потом уже женщины ели с веселым смехом. Я велел М'Кола открыть две банки с фаршем и одну с пудингом, разделил все это на порции и роздал масаям. Я слышал и читал, будто они питаются только кровью скота, смешанной с молоком, а кровь эту берут из шейной вены, которую вскрывают выстрелом из лука почти в упор. Однако наши друзья масаи охотно ели хлеб, консервированное мясо и пудинг. Один из них, рослый и красивый, все просил чего-то на непонятном мне языке, потом его слова подхватили еще пять или шесть голосов. Видимо, они чего-то страстно желали. Наконец рослый масай сделал странную гримасу и издал звук, похожий на визг недорезанного поросенка. Тут только я сообразил в чем дело и нажал кнопку клаксона. Ребятишки с криком разбежались, воины смеялись до упаду, а когда Камау, уступая общей просьбе, еще и еще раз нажал клаксон, я увидел на лицах женщин выражение полнейшего восторга, настоящего экстаза и подумал, что, плененная клаксоном, ни одна из них не устояла бы перед Камау, стоило ему только пожелать этого.

Пора было ехать и, раздав пустые пивные бутылки, этикетки, и, наконец, жестяные колпачки от бутылок, которые М'Кола подбирал в машине, мы тронулись в путь, опять вызвав ревом клаксона восторг женщин, испуг ребятишек и бурное веселье мужчин. Воины довольно долго сопровождали машину, но нам надо было спешить, а дорога через «олений заповедник» была хорошая, и вскоре мы послали прощальный привет последним масаям, которые стояли, опершись на копья, статные, высокие, в коричневых шкурах, с прямыми косами, и глядели нам вслед с улыбками на раскрашенных красновато-коричневой краской лицах.

Солнце уже почти скрылось, и я, не зная дороги, уступил переднее место гонцу, а сам пересел к М'Кола и Гаррику.

Еще засветло мы проехали «олений парк» и очутились на сухой, поросшей редким кустарником равнине; я достал еще бутылку немецкого пива и, глядя по сторонам, заметил вдруг, что все деревья буквально усеяны белыми аистами. Сели они отдохнуть во время перелета или охотились за саранчой — как бы то ни было, в сумерках они представляли красивое зрелище; очарованный им, я расчувствовался и отдал Деду бутылку, в которой оставалось пива на добрых два пальца от донышка.

Следующую бутылку я, забыв про Деда, выпил один. Аисты все еще сидели на деревьях, а справа от машины пасся табунок газелей. Шакал, похожий на серую лисицу, рысцой перебежал дорогу. Я велел М'Кола откупорить еще бутылку, а тем временем равнина осталась позади, мы поднимались теперь к деревне по отлогому склону, откуда видны были две высокие горы; уже смеркалось, и стало прохладно. Я протянул бутылку Деду, а он поднял ее наверх, под крышу, и нежно прижал к груди.

Уже в темноте мы остановились на дороге возле деревни, и я уплатил гонцу, сколько было сказано в записке. Деду я тоже дал столько, сколько наказал Старик, с небольшой надбавкой. Потом между африканцами разгорелся спор. Гаррик должен был поехать с нами в главный лагерь и там получить деньги. Абдулла тоже непременно хотел ехать с нами: он не доверял Гаррику. Вандеробо-масай жалобно просил взять и его. Он боялся, что они оба его надуют и не отдадут его доли, и я был уверен, что с них это станется. А тут еще бензин, который нам оставили для того, чтобы мы воспользовались им в случае необходимости или привезли с собой. Словом, машина была перегружена, а я к тому же не знал, какая впереди дорога. Однако я решил, что можно взять Абдуллу и Гаррика и втиснуть как-нибудь вандеробо. Но о том, чтобы взять Деда, не могло быть и речи. Он получил деньги, остался доволен, но не желал выходить из машины. Он залез под крышу и ухватился за веревки, твердя: «Я поеду с бваной».

М'Кола и Камау вынуждены были силой стащить его, чтобы переложить груз, а он все кричал: «Хочу ехать с бваной!»

Пока они возились в темноте, он взял меня за руку и стал тихо говорить что-то.

— Ты получил свои шиллинги, — сказал я.

— Да, бвана, — ответил он. Но совсем не в деньгах было дело. Платой он был доволен.

Когда мы садились в машину, он снова стал карабкаться наверх. Гаррик и Абдулла стащили его.

— Нельзя. Нет места.

Он снова стал что-то говорить мне жалобно, умоляюще.

— Нет места.

Я вспомнил про свой перочинный ножик, достал его из кармана и протянул Деду. Но он сунул мне нож обратно.

— Нет, — сказал он. — Нет.

Потом он умолк и смирно стоял в стороне. Но когда машина тронулась, он побежал следом, и я услышал в темноте его крик:

— Бвана! Хочу с бваной!

Мы ехали по дороге, которая после всех мытарств казалась нам в свете фар настоящей аллеей бульвара. Несмотря на темноту, мы благополучно проехали пятьдесят пять миль. Я бодрствовал, пока мы не одолели самую трудную часть пути, где приходилось при свете фар отыскивать дорогу в зарослях, — а потом уснул и, просыпаясь время от времени, видел то освещенную фарами стену высоких деревьев, то обнаженный бугор, то — когда машина на первой скорости одолевала крутой подъем — почти вертикальные столбы электрического света впереди.

Наконец, когда спидометр показывал уже пятьдесят миль, мы остановились у какой-то хижины, и М'Кола, разбудив хозяина, спросил, как проехать к лагерю. Я снова заснул, а когда проснулся, мы уже сворачивали с дороги, и впереди между деревьями виднелись костры лагеря. Как только фары осветили зеленый брезент палаток, я закричал, мой крик подхватили остальные, взревел клаксон, я с грохотом разрядил ружье в воздух, и вспышка прорезала темноту. Машина остановилась, и я увидел Старика — он выскочил из палатки, грузный и нескладный в своем халате, обхватил меня за плечи и сказал: «Ах вы проклятущий истребитель быков», — а я хлопал его по спине.

Потом я сказал:

— Взгляните, какие рога, Старик.

— Видел! Они занимают полмашины. Через минуту я уже крепко обнимал жену, такую маленькую, совсем затерявшуюся в стеганом просторном халате, и мы говорили друг другу всякие нежные слова. Потом вышел Карл, и я крикнул:

— Здорово, Карл!

— Я так рад, — сказал он. — Чудесные рога. М'Кола уже вытащил рога из машины, он и Камау держали их на виду в свете костра.

— Ну, а у вас как дела? — спросил я Карла.

— Убил еще одного из этих… как они называются? Тендалла.

— Вот хорошо! — Я был спокоен, зная, что лучших рогов, чем у моей антилопы, не бывает, и охотно допускал, что у Карла неплохая добыча. — Сколько дюймов?

— Э, пятьдесят семь, — ответил Карл.

— Покажите. — Я почувствовал, что внутри у меня все похолодело.

— Они вон там, — сказал Старик, и мы подошли ближе. То были самые большие, самые раскидистые и красиво изогнутые, самые темные, самые массивные и прекрасные рога в мире! Внезапно, ужаленный острой завистью, я почувствовал, что и смотреть не смогу теперь на свою добычу. Нет, нет, никогда.

— Чудесно! — Я хотел сказать это весело, но у меня вырвалось какое-то хриплое карканье. Я попытался исправить неловкость. — Ох, и здорово же! Как это вам удалось?

— Их там было три, — сказал Карл. — Все такие же крупные, как этот. Я не мог решить, какой самый крупный. Туго нам пришлось! Я стрелял по нему четыре или пять раз.

— Какой дивный куду! — сказал я. Это прозвучало уже чуточку лучше, но я знал, что обмануть никого не удастся.

— Очень рад, что и вы вернулись не с пустыми руками, — сказал Карл. — Какие красавцы! Утром вы мне непременно все расскажете. Сейчас вы, наверно, слишком устали. Спокойной ночи.

Деликатный, как всегда, он отошел, чтобы дать нам возможность поговорить на свободе.

— Пойдемте выпьем, — крикнул я ему.

— Нет, благодарю, я, пожалуй, лягу. У меня что-то голова болит.

— Спокойной ночи, Карл.

— Спокойной ночи. Спокойной ночи и вам, милая Мама.

— Спокойной ночи, — отозвались мы все хором. У костра за виски с содовой я рассказал им все наши приключения.

— Быть может, они еще найдут этого самца, — сказал Старик. — Мы им предложим деньги за его рога. Пусть пришлют их в охотничью инспекцию. Сколько дюймов в тех рогах, что подлиннее?

— Пятьдесят два.

— Над изгибом?

— Да. Может быть, даже чуть больше.

— Несколько дюймов ничего не значат. У вас замечательные куду.

— Конечно. Но почему Карлу всегда удается так посрамить меня?

— Ему везет, — ответил Старик. — Боже, какой куду! Я только раз в жизни видел рога длиннее пятидесяти дюймов. Это было в Калале.

— Мы еще до отъезда из прежнего лагеря узнали, что Карл убил куду, привез эту новость шофер его грузовика, — сказала Мама. — А я все время молилась за тебя. Спроси у мистера Джексона.

— Вы себе не представляете, что мы почувствовали, когда увидели торчавшие из вашей машины здоровенные рога, — сказал Старик. — Ах вы старый плут!

— Просто чудо, какие рога, — сказала моя жена. — Пойдемте, поглядим на них еще раз.

— Теперь вам будет что вспомнить, а это самое главное, — заметил Старик. — Ей-богу, отличные куду.

Но мне было досадно, я не мог успокоиться всю ночь. Только утром все прошло. Прошло и никогда больше не возвращалось.

Мы со Стариком встали еще до завтрака и пошли взглянуть на рога. Было серое, хмурое, холодное утро. Приближался дождливый сезон.

— Три чудесных трофея, — сказал Старик.

— Ну, сегодня даже рядом с добычей Карла мои куду очень недурны, — отозвался я.

Да, как ни странно, это было так. Я примирился с удачей Карла и радовался за него. Право же, все три пары рогов были хороши, и такие длинные!

— Я рад, что вам полегчало, — сказал Старик. — Мне тоже.

— Ей-богу, я очень рад за Карла, — сказал я от всей души. — С меня хватит того, что я добыл.

— Как все-таки сильны в нас первобытные инстинкты, — отозвался Старик. — Дух соперничества побороть невозможно. А он все портит.

— Я от него избавился. Теперь все в порядке. Очень интересная была поездка.

— Ну еще бы!

— Скажите, Старик, что это за обычай у туземцев, когда жмут руку и тянут за большой палец?

— Это значит, что они как бы признают вас кровным братом. А кто тянул вас за палец?

— Все, кроме Камау.

— Вот это здорово! Вы становитесь в Африке своим человеком, — заметил Старик. — Ну и молодчина! А скажите, вы в самом деле такой превосходный следопыт и стрелок?

— Идите к черту!

— А М'Кола тоже тянул вас за палец?

— Да.

— Так, так. Ну, идемте, позовем маленькую Мемсаиб и будем завтракать. Хотя, по правде сказать, я не очень проголодался.

— А я — очень. Почти два дня ничего не ел.

— Но пиво пили, конечно?

— Разумеется.

— А пиво та же еда.

Мы позвали Мемсаиб и Карла и весело позавтракали всей компанией.

Месяц спустя Мама, Карл и его жена — она присоединилась к нам в Хайфе — сидели на солнышке у каменной стены на берегу Тивериадского озера, закусывали, пили вино и смотрели на гагар. Холмы отбрасывали тень на озеро, такое тихое и недвижное, что вода казалась стоячей. Стая гагар, плавая, оставляли круги на поверхности. Я пробовал сосчитать этих птиц и размышлял, почему о них не упомянуто в Библии. В конце концов я решил, что те, кто писал Библию, не были натуралистами.

— Нет, меня не тянет ходить по воде, — сказал Карл, глядя на унылое озеро. — Один раз это было проделано, и хватит!

— Знаете, — сказала Мама, — я уже многого не помню. Не помню даже лица мистера Джексона. А оно так прекрасно! Я все думаю, думаю о нем, но не могу себе его представить. Это ужасно. На фотографии он совсем не тот. Еще немного, и я совсем забуду его лицо. Уже и сейчас я его помню смутно.

— Вам не следует его забывать, — сказал Карл моей жене.

— А я его отлично помню, — вмешался я. — Вот погоди, напишу для тебя когда-нибудь повесть и расскажу в ней о старике Джексоне.



 






Реклама

 

При заимствовании материалов с сайта активная ссылка на источник обязательна.
© 2016 "Хемингуэй Эрнест Миллер"