Э. Хемингуэй
Эрнест Хемингуэй
 
Мой мохито в Бодегите, мой дайкири во Флоредите

Эрнест Хемингуэй. На синей воде: письмо с Гольфстрима (читать онлайн)

«Эсквайр», апрель 1936

On the Blue Water: A Gulf Stream Letter - На синей воде: письмо с Гольфстрима

Эрнест Хемингуэй

Бесспорно, никто не охотится так, как охотится человек, и те, кто охотились, достаточно долго охотились с оружием в руках, те, кому это нравилось, не могут с тех пор воспринимать ничего другого всерьез. Ты застанешь их занимающимися разными делами, сосредоточенно, но почти всегда без интереса, потому что после той жизни обычная кажется такой же пресной, как вино, когда все вкусовые почки на твоем языке выжжены. Как вино по вкусу похоже на грязную воду, когда твой язык выжжен дочиста щелоком с водой, а горчица похожа на машинное масло, и ты слышишь запахи хрустящего картофеля, жареного бекона, но когда пробуешь их, чувствуешь только прогорклый жир.

Ты можешь узнать об этом лучше, заглянув поздно вечером в кухню виллы на Ривьере и выпив из того, что должно было быть бутылкой воды «Эвиан», а оказалось Eau de Javel, концентратом щелока, который используется для чистки раковин. Вкусовые почки на твоем языке, если сжечь их Eau de Javel, начнут снова функционировать не раньше, чем через неделю. Никто не знает, как быстро восстанавливается все остальное — тогда ты теряешь связь с такими приятелями, потому что то, что они будут способны понимать только через неделю, ты по большей части понял давно.

Прошлым вечером я беседовал с хорошим своим приятелем, которому наскучила всякая охота, кроме слоновьей. Ни в чем он не находил азарта, если ему при этом не угрожала серьезная опасность, а если опасность была недостаточно велика, он увеличивал ее ради собственного интереса. Его товарищ по охоте рассказал мне, как этот мой приятель, не находя обычный риск охоты на слона достаточным, хотел, если это было возможно, чтобы слона подогнали, или развернули так, чтобы можно было стрелять в него лоб в лоб, чтобы был выбор: убить точным выстрелом еще на расстоянии, пока слон бежит трубя, растопырив уши, или подождать, пока он приблизится. Это в слоновьей охоте то же, что немецкий культ скалолазов-самоубийц в сравнении с обычным альпинизмом, и я полагаю, это в своем роде попытка добиться большего сходства с охотой первобытного вооруженного человека, и ты становишься подобен ему.

Мой приятель рассказывал об охоте на слонов и склонял меня поохотиться, так как, по его словам, поохоться на слона однажды, и никакая другая охота больше не будет волновать тебя. Я возражал, что мне нравится любая охота и стрельба, всякая, которая подвернется, и у меня не было желания начисто уничтожать эту способность к получению удовольствия с помощью Eau de Javel в виде старого слона, идущего прямо на тебя, задрав вверх хобот и растопырив уши.

— Конечно, тебе нравится и эта твоя большая рыбалка, — довольно печально сказал он. — Честно говоря, никак не пойму, что в этом такого захватывающего.

— Ты счел бы ее великолепной, если бы рыба начала стрелять по тебе из автомата или носилась по рубке с мечами, торчащими из ее жабр.

— Ерунда, — ответил он. — Но, честно, я не понимаю: в чем азарт.

— Посмотри на такого-то, — ответил я. — Был охотником на слонов, а в этом году ушел ловить крупную рыбу и совершенно одурел от этого. Выбить нужно из него эту блажь, а то сам он этого не сделает.

— Да, — продолжал мой друг, — должно быть, в этом что-то есть, но я не вижу. Скажи мне, когда тебя охватывает дрожь?

— Попытаюсь написать об этом как-нибудь, — пообещал я.

— Хорошо бы. Вы народ, к таким вещам восприимчивый. Относительно восприимчивый, конечно.

— Я напишу.

Прежде всего Гольфстрим и остальные сильные океанские течения — последние оставшиеся дикие места. Как только земля и другие лодки исчезнут у тебя из виду, ты становишься одинок больше, чем это когда-либо возможно на охоте, а море такое же, каким было еще до того, как человек стал выходить рыбачить в его воды. В рыболовный сезон ты видишь маслянистую поверхность моря, какой видели ее заштиленные галеоны, дрейфуя на запад; они видели его покрытым белыми гребешками от свежего бриза, приходящего с пассатами; а с больших накатывающих синих гребней, словно наказывая их, оно сдувало верхушки, как снег. Иногда можно увидеть три огромных водяных гребня, и из верхушки самого дальнего выпрыгнет твоя рыба, и если ты попытаешься повернуть и последовать за ней, не дожидаясь подходящего случая, одна из этих бьющихся волн с ревом обрушится на тебя сотнями тонн воды, и ты больше никогда не поохотишься на слонов, Ричард, приятель.

От рыбы не исходит опасности, но те, что круглый год выходят в море в слабенькой лодке, не ищут опасности. Можешь быть абсолютно уверен, что ты, и не ища, непременно найдешь ее, и потому ты всеми силами пытаешься ее избежать.

Поскольку Гольфстрим — неосвоенная территория, только по самому его краю и ловят рыбу, — то есть только местах в десяти на тысячи миль потока, и никто не знает, что в нем водится за рыба, и какого она размера, и какого возраста, и даже какие именно животные и рыбы живут на разной глубине. Когда ты дрейфуешь в открытом море, рыбача с четырьмя удочками на глубине шестидесяти, восьмидесяти, ста и стапятидесяти морских саженей, где всего семьсот саженей глубины, никогда не знаешь, кто может ухватить маленького тунца, которого ты насадил как наживку, и каждый раз, когда катушка начинает раскручиваться, сначала медленно, затем пронзительно щелкает, и рукоять гнется, и ты чувствуешь сквозь толщу воды весь этот огромный вес сопротивления удочке, пока ты потягиваешь и отпускаешь, потягиваешь и отпускаешь, потягиваешь и отпускаешь, пытаясь оторвать удочку от живота, пока рыба не выпрыгнет — в этот момент всегда пробирает дрожь, и не нужно никакой опасности, чтобы ощутить ее. Это может быть марлин, который выскочит высоко вверх, дернется вправо, и потом ускачет в несколько прыжков в море, разбрасывая брызги, как скоростной катер, пока ты кричишь, чтобы лодку направили за ним, видя, как ослабевает катушка еще до того, как лодка развернется. Или будет это рыба-меч, бряцающая перед тобой своим здоровенным мечом. Или какая другая рыба, какую ты и не видывал прежде, отправится прямиком на северо-запад, как погруженная подводная лодка, и больше не покажется, и на исходе пяти часов рыбак останется с выпрямленным крючком. Всегда охватывает дрожь, когда рыба увлекает тебя, и тебя сносит все дальше.

Когда охотишься, ты знаешь, что ты преследуешь, и самое большее, что может стать твоей добычей, это слон. Но кто скажет, что попадется тебе на крючок однажды, когда тебя унесет на полторы сотни морских саженей по Гольфстриму? Возможно, марлин или рыба-меч, по сравнению с которыми те рыбы, которых мы видели пойманными, покажутся карликовыми; и каждый раз, когда рыба заглатывает наживку и тащит тебя, тебе кажется, что, возможно, это ты попался ей.

Карлос — наш кубинский друг, ему пятьдесят три года, он ходит на марлина с тех пор, как ступил на борт ялика со своим отцом в возрасте семи лет, и как-то рыбачил он в глубоком море, когда ему попался белый марлин. Рыба дважды выпрыгнула, а затем нырнула, и когда она нырнула, Карлос внезапно ощутил ее огромный вес и не мог держать удочку, которую утягивало вниз и вниз, сопротивляться было невозможно, пока рыба не прошла свыше ста пятидесяти саженей. Карлос говорит, он чувствовал ее тяжесть и прочность, словно она зацепилась за самое дно моря. Потом удочку внезапно ослабило, но он все еще чувствовал вес той рыбы и туго натянул леску. Какая-то беззубая рыба, похожая на марлина или рыбу-меч, сомкнула челюсти поперек восьмидесяти фунтового белого марлина и сжала его и держала так, что все внутренности его были раздавлены, а огромная рыба стала удаляться с восьмидесяти фунтовым марлином в пасти. Наконец все отпустило. Какого же размера оно должно было быть? Я предположил, что это мог быть какой-нибудь гигантский кальмар, но Карлос возразил, что на рыбе не было следов присосок и что было ясно видно: рыбу раздавило челюстями формой, как у марлина.

В другой раз старик рыбачил в одиночку на ялике за пределами Кабаньяс и поймал большого марлина, который на прочной пеньке утянул ялик далеко в море. Два дня спустя старика подобрали рыбаки в шестидесяти милях к востоку, а голова и передняя часть марлина бились о борт лодки. Остатки рыбы — меньше половины — весили восемьсот фунтов. Старик вел ее день, ночь, день и еще одну ночь, тогда как рыба плыла все дальше и волокла лодку. Когда она приблизилась, старик подтолкнул лодку в ее сторону и проткнул рыбу гарпуном. Она билась сбоку лодки, на нее нападали акулы, и старик отбивался от них в одиночку на ялике в Гольфстриме, колол их, бил, кидаясь на них с веслами, пока не обессилел и акулы не пожрали все, что смогли урвать. Когда рыбаки нашли его в лодке, он плакал, едва не лишившись рассудка от своей утраты, а акулы все еще кружили вокруг него.

В чем же прелесть того, чтобы рыбачить с борта? Да в том, что это — непонятные и дикие существа невозможной скорости и мощи и красоты — под водой ли, в прыжке ли, — неописуемо, чего ты никогда не увидишь, если не отправишься за ними, ты неотделим от них и чувствуешь их скорость, их силу и дикую власть так близко, как если бы скакал верхом на лошади. Тридцать минут, час или пять часов ты связан с рыбой так же, как и она связана с тобой, ты укрощаешь ее и объезжаешь, как объезжают лошадь, и в конце концов приводишь ее к лодке. Из тщеславия и потому, что на рынке в Гаване за ее тушу дадут немало денег, ты багришь ее и затаскиваешь на борт, но когда она у тебя на борту, ты не испытываешь восторга; вся прелесть — в борьбе с ней.

Если рыба попадет на крючок костистой частью своей пасти, будь уверен, крючок причинит ей не больше боли, чем рыбаку — снаряжение. Крупная рыба, попадись она на крючок, часто вообще не чувствует его и беспечно плывет навстречу лодке за очередной наживкой. Другой раз она отплывет далеко и глубоко, вовсе не подозревая о крючке, и только когда почувствует натяжение, заставляющее ее повернуть, почувствует себя пойманной, тогда она поймет, что что-то не так, и начнет обороняться. Если только крючок не угодил в болезненное место, оборона ее направлена не против крючка, а против того, что ее схватили, и если, когда она скроется из глаз, вы поймете, что и почему она делает, в каком направлении тянет, когда уходит на глубину, вы можете обмануть ее и привести к лодке тем же способом, каким объезжают диких лошадей. Не обязательно убивать рыбу, и даже изматывать до смерти, чтобы она пришла к лодке.

Чтобы убить рыбу, которая борется на глубине, ты тянешь не туда, куда она уходит, а в обратную сторону, до тех пор, пока она не обессилеет. На это уходят часы, и когда рыба погибнет, акулы наверняка попытаются перехватить ее прежде, чем рыбак вытянет рыбу на поверхность воды. Чтобы быстро поймать такую рыбу, ты определяешь, пытаясь целиком держать ее под контролем, в каком направлении она стремится уйти (куда уходит рыба, подскажет тебе направление лески, когда она натянута так, что если ты поднажмешь еще чуть сильнее, удочка переломится); потом двигайся в этом направлении на опережение, и тогда рыба может оказаться у лодки еще живой. Ты не тянешь и не тащишь ее на буксире моторной лодки; ты включаешь зажигание, только чтобы переменить свое положение, точно так же ты шел бы вверх или вниз по течению за лососем. Самое верное — ловить рыбу с небольшой лодки, скажем, плоскодонки, так рыбак может оставаться на медленном движении и просто позволить рыбе тянуть лодку. Со временем этот волок убьет ее. Но наибольшее удовлетворение в том, чтобы обмануть рыбу, управлять ею и втащить ее на борт — чем скорее, тем лучше, — не поврежденной ни в чем, кроме ее жизни.

— Весьма поучительно, — заметил приятель. — Но когда же начинается трепет?

Трепет начинается, когда ты стоишь у руля, потягивая из бутылки холодное пиво и наблюдаешь, как покачиваются блесны, и кажется, что они — настоящие маленькие тунцы, снующие под водой, а затем позади одной ты замечаешь длинную темную тень, накрывающую ее крылом, а затем показывается большая пика, за ней — глаз и голова и спинной плавник, тунец выпрыгивает с волной, и рыба упускает его.

— Марлин! — кричит Карлос с рубки и топает ногами: сигнал к тому, что рыба поднимается. Он сползает вниз к штурвалу, а ты возвращаешься туда, где удочка закреплена в пазу, и снова мелькает тень, быстрая, как тень самолета, пролетевшего над водой, и пика, голова, плавник и спина, разбивая водную поверхность, вырываются из воды, и можно услышать щелчок затвора на удочке, которую потянул за собой марлин, и, изогнувшись плавной дугой, она стремится уйти в воду по мере того, как рыба разворачивается, а ты держишь удочку, и, чувствуешь, что она стала в разы тяжелее, и ее конец упирается тебе в живот, когда ты резко дергаешь удочку и чувствуешь вес рыбы, как будто нападаешь на нее снова, и снова, и снова.

Затем потяжелевшая удочка изгибается дугой в направлении рыбы, и катушка на оси начинает свистеть, марлин выпрыгивает, чистый и длинный, серебристый в солнечном свете, зависает, круглый как бочка, стянутая лиловыми обручами, и, когда он входит в воду, вокруг разлетаются брызги, как взрыв от снаряда.

Затем он появляется снова, и снова слышен всплеск, затем удочка дает слабину и он вырывается наружу, через голову и обратно, затем дико подпрыгивает два раза, словно чтобы зависнуть повыше и покрепче в воздухе, прежде чем упасть и обрушить столб брызг, а в углу его пасти ты можешь разглядеть крючок.

Потом в несколько прыжков, как борзая, марлин устремляется на северо-восток, и, поднявшись, ты следуешь за ним на лодке, удочка натянута туго, как струна на банджо, и маленькие капли капают с нее, пока ты наконец не оторвешь ее от живота, чувствуя, как тянет рыба в толще воды.

И все это время Карлос кричит:

— О Господи, это хлеб для моих детей! Посмотри-ка на хлеб для моих детей! Хосе и Мария, посмотрите, как скачет хлеб для моих детей! Вот он, хлеб для моих детей! Он никогда не остановится, хлеб-хлеб-хлеб для моих детей!

Этот полосатый марлин прыгает, прямо на северо-запад, пятьдесят три раза, и всякий раз, когда он показывается из воды, твое сердце останавливается. Потом он уходит на дно, и я говорю Карлосу:

— Достань мне снасти. Нужно теперь затащить хлеб для твоих детей сюда.

— Не смогу видеть этого, — отвечает он. — Скачет, как толстый бумажник. Он не может теперь глубоко уйти. Пока прыгал, слишком нахватался воздуха.

— Как скаковая лошадь через барьеры, — говорит Хулио. — Со снаряжением все в порядке? Воды хочешь?

— Нет, — говорю, а затем поддразниваю Карлоса: — Что там такое насчет хлеба для твоих детей?

— Он всегда так говорит, — отвечает Хулио. — Надо слышать, как он будет поносить меня, когда мы затащим этого в ялик.

— И сколько весит хлеб для твоих детей? — спросил я пересохшим ртом, туго обтянутый снаряжением вокруг плеч, удочка как гибкое продолжение мышц, боль отрывает руки, соленый пот застит глаза.

— Четыреста пятьдесят.

— Не может быть, — говорит Хулио.

— Тебе, может, и не может, — отвечает Карлос. — Чужая рыба никогда ничего не весит для другого.

— Триста семьдесят пять, — прикидывает Хулио. — Ни фунтом больше.

Карлос непечатно выражается, и Хулио поднимается до четырехсот.

Рыба сейчас уже измучена почти совершенно, я с тупой болью вытаскиваю ее наружу, и тут, поднимая ее, я чувствую, как что-то скользит. Это длится мгновение, потом удочка ослабевает.

— Ушел, — говорю я, расстегивая снаряжение.

— Хлеб для твоих детей, — обращается Хулио к Карлосу.

— Да, — говорит Карлос. — Шути не шути, да. El pan de mis hijos. Триста пятьдесят фунтов по десяти центов за фунт. Сколько дней человек работает зимой, чтобы заработать такие деньги? Как холодно в три часа утра эти дни? И туман, и северный ветер. С каждым прыжком крючок увеличивает дыру в его челюсти. Ах, как он может прыгать. Как он может прыгать!

— Хлеб твоим детям, — повторяет Хулио.

— Не надо больше об этом, — говорит Карлос.

Нет, это не охота на слона. Но здесь ты можешь трепетать от восторга. Если у тебя есть семья и дети, твоя семья, или моя семья, или семья Карлоса, тебе не приходится искать опасности. Когда у тебя есть семья, опасность подстерегает тебя везде.

С течением времени страх за других остается единственным страхом, и этому нет конца, в этом нет удовольствия, и не хочется об этом думать.

Но как это прекрасно: стоять в море, в дикой неизведанной внезапности крупной рыбы; в ее жизни и смерти, которую она проживает для тебя за один час, когда твоя сила привязана к ее; и какое удовлетворение в том, чтобы одолеть это существо, которое правит морем, в котором живет.

Затем, поутру, после того как накануне ты поймал крупную рыбу, и человек, увезший ее на рынок в тележке, приносит тебе на борт завернутый в газету увесистый сверток серебряных долларов, это доставляет немалое удовлетворение. Ты ощущаешь, что это настоящие деньги.

— Вот это хлеб для твоих детей, — говоришь ты Карлосу.

— В ту пору, когда в ходу были миллионы, — отвечает он, — такая рыба стоила двести долларов. Теперь — тридцать. С другой стороны, рыбак никогда не голодает. Море очень богато.

— А рыбак всегда беден.

— Нет, взгляни на себя. Ты богат.

— Как черт, — отвечаешь ты. — И чем дольше я рыбачу, тем беднее становлюсь. Я кончу тем, что буду рыбачить с тобой в шлюпке и продавать рыбу.

— Ни за что не поверю, — искренне замечает Карлос. — Но подумай. Рыбалка в шлюпке все же очень занимательна. Тебе понравится.

— Жду с нетерпением, — говоришь ты.

— Что нам нужно для процветания, так это война, — говорит Карлос. — Во времена войны с Испанией и последней войны рыбаки были по-настоящему богаты.

— Отлично. Если будет война, держи шлюпку наготове.

Эрнест Хемингуэй. На синей воде: письмо с Гольфстрима. 1936 г.



 






Реклама

 

При заимствовании материалов с сайта активная ссылка на источник обязательна.
© 2017 "Хемингуэй Эрнест Миллер"