Э. Хемингуэй
Эрнест Хемингуэй
 
Мой мохито в Бодегите, мой дайкири во Флоредите

Эрнест Хемингуэй. Очень нелегко попасть теперь в Германию (читать онлайн)

«Торонто Дейли Стар», 2 мая 1923

Getting into Germany - Очень нелегко попасть теперь в Германию

Эрнест Хемингуэй

ОФФЕНБУРГ. БАДЕН. В Париже говорят, что очень трудно попасть в Германию. Туристам запрещено. Журналисты нежелательны. Германское консульство не ставит визы на паспорт без письма из вашего консульства или от торгового представительства в Германии, в котором под печатью говорится, что отъезжающему необходимо быть в Германии по делам. В тот день, когда я пошел в консульство, была получена новая инструкция, разрешающая въезд больным «на лечение», если они предъявят от врача того курорта, куда собираются поехать, медицинское свидетельство, указывающее природу их заболевания.

- Мы должны соблюдать предельную строгость, - консультировал меня немецкий консул, заглядывая в инструкцию, и с явным нежеланием и подозрительностью выдал мне визу, действительную на три недели.

- Откуда мы можем знать, что вы не напишете лжи о Германии? - сказал он мне прежде, чем вернул паспорт.

- Не беспокойтесь, - сказал я.

Для того чтобы получить визу, я дал ему письмо от нашего посольства, напечатанное на жесткой хрустящей бумаге и заверенное огромной красной печатью, сообщавшее «тому, кого это интересует», что мистер Хемингуэй, податель сего письма, хорошо известен посольству и является лицом благонадежным. Он направлен своей газетой «Торонто Стар» в Германию для освещения положения в стране. Чтобы получить подобные письма, не требуется много времени, и они ни к чему не обязывают посольство, к тому же они равнозначны дипломатическому паспорту.

Мрачного вида немецкий консул сложил письмо и собрался его убрать.

- Оно вам ни к чему. Это письмо должно остаться у нас как документ, на основании которого мы выдали вам визу.

- Но мне оно нужно.

- Оно вам ни к чему.

Маленькая подачка сделала свое.

Немец не так мрачно, но все же еще не приветливо: «Скажите, к чему вам это письмо?»

Я - билет в кармане, паспорт в кармане, багаж упакован, поезд отходит только в двенадцать ночи, несколько статей отправлено - в общем в приподнятом настроении: «Это рекомендательное письмо Римскому Папе от Сары Бернар. Вы, наверное, сегодня видели ее похороны. Я очень дорожу им».

Немец, грустно и несколько растерянно: «Но Папы нет в Германии».

Я, таинственно, выходя в дверь: «Этого никто знать не может».

В холодное серое раннее утро, когда, моют улицы, развозят молоко, открывают ставни магазинов, ночной поезд из Парижа прибыл в Страсбург. Из Страсбурга в Германию не было ни одного поезда. Мюнхенский экспресс? Восточный экспресс? Прямой поезд на Прагу? Они все ушли. Носильщик сказал мне, что я могу сесть на трамвай и проехать через Страсбург к Рейну, а потом перейти мост и прямо в Германию, а там, уже в Келе сесть на военный поезд до Оффенбурга. Возможно, через некоторое время будет поезд до Келя, но этого никто точно не знает. Трамваем надежнее.

В переднем вагоне трамвая с маленьким окошком открывающимся в салон, через которое кондуктор получил с меня франк за проезд и за две сумки, мы с грохотом покатили по извилистым улочкам утреннего Страсбурга мимо домов с острыми шпилями, оштукатуренных и оплетенных деревянными балками крест-накрест; через реку, которая кружила по всему городу, и каждый раз, когда мы ее переезжали, на берегу сидели рыболовы; по широкой современной улице, мимо современных немецких магазинов с большими витринами из стекла и со свежевыкрашенными вывесками на французском языке; мясники открывали свои лавки, а их продавцы развешивали туши говядины и конины у входа; бесконечный поток повозок направлялся из деревни к рынку, и улицы поливали и мыли. В глубине переулка я увидел огромный красный кирпичный собор. Надписи в трамвае, одна на французском и другая на немецком, запрещали вступать в разговоры с водителем, а наш водитель болтал и по-французски, и по-немецки со своими приятелями, когда, вертя рычаги, он приостанавливал или ускорял наше продвижение по узким улочкам и дальше из города.

В сельской местности, лежащей между Страсбургом и Рейном, трамвайная линия идет вдоль канала. Большую тупоносую баржу с надписью на корме «Лузитания»1 медленно тянули две лошади, которых оседлали двое детей владельца баржи, и дымок завтрака шел из кухонной трубы, а сам хозяин баржи стоял на палубе, облокотясь на якорь. Это было очень приятное утро.

На уродливом металлическом мосту, переброшенном через Рейн в Германию, трамвай остановился.

Мы вышли там, где в прошлом году в июле выстраивалась у каждого трамвая длинная, как на хоккейный матч, очередь теперь было только четыре человека. Жандарм посмотрел на наши паспорта. Мой он даже не открыл. Около десятка французских жандармов слонялись вокруг. Один из них подошел ко мне, когда я взял свои сумки и собрался пойти дальше по длинному мосту над Рейном, желтым, полноводным, уродливым, бурлящим, и спросил: «Деньги есть?»

Я сказал ему, что у меня сто двадцать пять американских долларов, приблизительно сто франков.

- Покажите ваше портмоне.

Он заглянул в него, буркнул что-то и вернул назад. Двадцать пять бумажек по пять долларов, которые я приобрел в Париже на покупку марок, произвели сильное впечатление.

- Золото есть?

- Mais non, monsieur2.

Он опять буркнул что-то, и я пошел с двумя сумками по длинному металлическому мосту мимо проволочного заграждения с двумя французскими часовыми в голубых металлических шлемах и с длинными игольчатыми штыками и оказался в Германии.

Германия выглядела невесело. На железной дороге, подходившей к мосту, грузили убойный скот в товарный вагон. Скотина входила нехотя, крутя хвостами и перебирая ногами. Длинный деревянный сарай с двумя входами, с надписью на одном «Nach Frankreich»3 и на другом - «Nach Deutschland»4, стоял у самого края полотна железной дороги. Немецкий солдат сидел на пустом баке из-под бензина и курил сигарету. Женщина в невероятно большой черной шляпе с перьями и ужасающим количеством шляпных картонок, свертков и сумок остановилась напротив места, где шла погрузка. Я помог ей внести три свертка в дверь с надписью «В Германию».

- Вы тоже едете в Мюнхен? - спросила она, припудривая нос.

- Нет, только до Оффенбурга.

- О, как жаль. Нет такого места на свете, как Мюнхен. Вы там никогда не были?

- Нет, еще не был.

- Послушайте моего совета: не езжайте никуда. Куда бы вы ни поехали в Германии - это будет пустая трата времени. Стоит ехать только в Мюнхен.

Пожилой немец, таможенный инспектор, спросил меня, куда я еду, нет ли у меня чего-нибудь подлежащего обложению пошлиной, и сделал паспортом знак удалиться.

- Идите прямо вниз по дороге на станцию.

Эта станция была когда-то важным таможенным разъездом на линии прямого сообщения Париж - Мюнхен. Сейчас она была пустынна. Билетные кассы закрыты. Все покрыто пылью. Я прошел по всему перрону к линии и увидел четырех французских солдат 170-го пехотного полка в полном обмундировании и с примкнутыми штыками.

Один из них сказал мне, что будет поезд в 11.15 на Оффенбург, военный поезд; до Оффенбурга около получаса езды, но этот потешный поезд прибудет туда только в два часа. Он улыбнулся. Мосье из Парижа? Что думает мосье о матче Крики - Кильбан? Да. Он думал то же самое. Он всегда считал, что этот Кильбан молодец. Военная служба? Да, ему все равно. Не имеет значения, где служить. Через два месяца он кончит свою службу. Какая жалость, что он не свободен, а то можно было бы поболтать. Мосье видел, как Кильбан нокаутировал? Неплохое молодое вино есть в этом буфете. Но он, черт побери, на посту. Буфет прямо и вниз по коридору. Мосье может оставить свой багаж здесь, все будет в порядке.

В буфете я увидел скучающего официанта в грязной рубашке и в запачканном супом и пивом вечернем костюме, длинный бар и двух сорокалетних французских лейтенантов за столиком в углу. Я поклонился, когда вошел, и они оба отдали мне честь.

- Нет, - сказал официант, - молока нет. Можете выпить чашку черного кофе, но это эрзац-кофе. Есть хорошее пиво.

Официант подсел ко мне за столик.

- Здесь сейчас никого нет, - сказал он, - все, кого вы видели в июле, теперь уже не могут приехать сюда. Французы не дают им паспортов в Германию.

- А те, кто раньше приезжал сюда обедать? - спросил я.

- Никого. Купцы и хозяева ресторанов в Страсбурге обозлились и пошли в полицию, потому что все приезжали сюда обедать, так как здесь намного дешевле, и теперь уже никто в Страсбурге не может получить паспорт чтобы приехать в Германию.

- А что с теми немцами, которые работали в Страсбурге? (Кель. был пригородом Страсбурга до заключения перемирия, и они были связаны общими интересами).

- Все это кончилось. Теперь немец не может получить паспорта, чтобы перейти реку. Труд немцев мог бы быть дешевле, чем французов, поэтому все это и произошло с ними. Все наши фабрики закрыты. Нет угля. Нет поездов. Это был один из оживленнейших железнодорожных узлов Германии. Теперь ничто. Поезда не ходят, разве что военные, да и те ходят, когда им заблагорассудится.

Четыре poilus5 вошли и остановились у бара. Официант дружелюбно их приветствовал по-французски. Он налил им молодого вина, которое в стаканах оказалось мутно-золотистым, и вернулся назад.

- А как в городе относятся к французам?

- Нет никаких недоразумений. Они хорошие люди. Такие же, как и мы. Некоторые бывают иногда невыносимыми, но вообще-то французы - хороший народ. Никто не проявляет к ним ненависти, кроме дельцов. Тем было что терять. Мы не видали никакой радости с 1914 года. Даже если скопишь денег, все равно ничего не получишь на них. Остается только их тратить. Что мы и делаем. Когда-нибудь и это кончится. Не знаю как. В прошлом году моих денег хватило бы, чтобы купи п. гостиницу в Гернберге. Теперь на них не купишь и четырех бутылок шампанского.

Я взглянул на стену, где висел прейскурант:

Пиво - 350 марок стакан

Красное вино - 500 марок стакан

Бутерброд - 900 марок

Завтрак - 3 500 марок

Шампанское - 38 000 марок

Я вспомнил, что в прошлом году в июле мы с миссис Хемингуэй останавливались в отеле-люкс за 600 марок в день.

- Да, - продолжал официант, - я читаю французские газеты. Германия понижает ценность своих денег чтобы надуть союзников. Но мне какая выгода от этого?

С улицы донесся резкий свист гудка. Я расплатился и пожал руку официанту, отдал честь двум сорокалетним лейтенантам (они уже играли в шашки) и вышел, чтобы сесть на военный поезд, идущий в Оффенбург.

Эрнест Хемингуэй. Очень нелегко попасть теперь в Германию. 1923 г.


Примечания

1 Так назывался английский пассажирский пароход, потопленный немецкой подводной лодкой во время первой мировой войны.

2 Нет, господин (франц.)

3 Во Францию ( нем.)

4 В Германию ( нем.)

5 Солдат (франц.)



 






Реклама

 

При заимствовании материалов с сайта активная ссылка на источник обязательна.
© 2016 "Хемингуэй Эрнест Миллер"